Всего за 339 руб. Купить полную версию
Он быстро-быстро схватил свой рюкзак, прошел по коридору в кабинет Гибби и взял листок липкой бумаги со стола. Он также схватил небольшой мешочек с крючками и несколько катушек с нитками. Затем Мэтт открыл верхний ящик бюро, стащил пятьдесят долларов из ящичка с деньгами и, нацарапав записку, прикрепил ее к настольной лампе. Записка гласила: «Гибби, я тебе должен пятьдесят долларов плюс проценты. М.» Если уж он отправляется в путешествие, то ему понадобится что-нибудь такое, чем можно занять голоса, ведь они любят шахматы и липкую бумагу. Вернувшись к себе, он поднял оконную раму, окинул прощальным взглядом свою комнату и высунул из окна правую ногу. На пункте охраны зажигался сигнал тревоги, если раму открывали больше чем на четыре дюйма, но Мэтт уже шесть лет назад устранил эту помеху: он любил спать ночью с открытым окном. Запахи, звуки, легкий ветерок – все это так напоминало ему прежнюю, домашнюю жизнь. Потом он перекинул через подоконник левую ногу и глубоко вдохнул свежий воздух. Сентябрьское солнце опустилось к горизонту, и через час на небо, как раз над черным ходом ресторана Кларка, взойдет уже октябрьская луна. Ступня коснулась земли, и он сломал куст азалии, но она ему не нравилась с тех самых пор, когда в прошлом году ее здесь посадили. Да от одного ее вида у него начиналась чесотка! И еще на нее слетались пчелы, так что он, улыбаясь, второй раз наступил на азалию и поддал землю ногой. Пробежав половину лужайки, поросшей зеленой травой, он вдруг остановился, как пораженный смертельным разрядом молнии, и сунул руку в карман… Неужели забыл? Он обыскал пальцами один брючный карман – все какие-то бумажки, и тревога охватила его сильнее. Он обыскал оба кармана, и тревога сменилась паникой, от которой подкашивались ноги. Он торопливо сунул левую руку в левый передний карман. И там, в уютной глубине среди марлевых салфеток, пальцы нащупали это: круглое, гладкое, неизменное, оно там и лежало с того самого первого дня его учебы во втором классе, когда мисс Элла подарила ему это. Да, вот так, в безопасной темноте кармана это и лежало с тех пор, и он погладил это, коснувшись выгравированных букв кончиками пальцев, затем погладил оборотную сторону этого, гладкую и словно чуть-чуть маслянистую от долголетнего пребывания в кармане. Покончив с поисками и успокоившись, он снова бросился бежать со всех ног. Он раньше много бегал, но последние несколько лет оставил это занятие. В первый год пребывания в «Дубах» он ходил солдатским строевым шагом, громко стуча каблуками, – побочный эффект чересчур большой дозы торазина. Под влиянием таблеток через несколько дней у него из-под ног начала уплывать земля. По счастью, Гибби уменьшил дозу, и его походка стала более уверенной.
Мэтт пробрался через лужайку, прошел между кипарисами, обильно поросшими зеленым мхом, к уже не освещенному солнцем, запятнанному чайками доку. Позади было тихо, никакой беготни и шума. Если никто его не увидит, он, возможно, успеет добраться до воды и осуществить все задуманное.
Мэтт нырнул в теплую, солоноватую манящую воду Джулингтонского ручья. Коричневатая вода окутала его словно одеялом и – странная вещь – пробудила воспоминания о прежних счастливых днях. Он нырнул еще глубже, а потом, услышав шум реактивного самолета, выждал несколько секунд и вынырнул на поверхность.
Глава 2
В 1.58 мигнул световой сигнал. Он известил, что бензин на исходе. Лампочка осветила кабину пикапа и заставила оторвать почти остекленевший взгляд от дороги. Я взглянул на цифру, указывающую на количество оставшегося горючего. «Да вижу я, вижу…» Я мог бы проехать еще миль пятьдесят на остатке, хотя это означало еще пару часов за рулем, но мне очень хотелось восстановить силы чашечкой хорошего кофе.
Я предпочитал ездить по своим рабочим делам ночью, но в последние три дня просыпался очень рано и не спал допоздна. Служебные обязанности завели меня в Южную Флориду, где надо было сфотографировать старого охотника за крокодилами для восьмистраничного разворота в одном из журналов общенационального значения. По какой-то причине этот журнал, «Америка трэвел», еще только собирался отказаться от слайдов, чем я и занимался, и перейти к цифровой фотографии. Да, я могу заниматься и тем и другим, но, честно говоря, когда снимаю для удовольствия, то отдаю предпочтение слайдам.
Я совсем выбился из сил от долгой езды. Взглянув в зеркало, я увидел свои усталые глаза с красными прожилками, точно такими же, какими на дорожных картах обозначают повороты и развязки. Влажные от пота пряди длинных волос, которые я не стриг уже семь лет, прилипли к воротнику. А не стриг я их в знак несогласия с окружающим миром. Когда я в последний раз приезжал домой повидаться с мисс Эллой, она погладила меня по щеке и сказала:
– Дитя, в твоем лице всегда был свет, грешно прятать его под такими лохмами. Не гаси свой свет, слышишь?
А может, зеркальце отразило тот факт, что на смену свету уже пришли сумерки?
Неделю назад позвонил мой агент, доктор Снейк Ойл:
– Так! У тебя три дня свободных. Приезжай сюда, поснимай с вертолета, как его владелец сражается с парой больших крокодилов, а потом можно будет пропустить в свое удовольствие несколько стаканов холодного пива, слопать пару порций крокодильего хвоста и пополнить свой банковский счет на пять сотен баксов.
Док помолчал – наверное, затянулся, как всегда, сигаретой без фильтра, которую, казалось, не выпускал изо рта весь день-деньской. «Пять сотен баксов» он произнес очень громко – и многозначительно замолчал.
Мне нравился этот прокуренный голос. В нем звучала приятная хрипотца курильщика с очень солидным, сорокалетним стажем. Док выдохнул дым и добавил:
– Это будут такие же каникулы, как месяц назад. Правда, погорячее. Есть шансы, что удастся еще раз продать права на снимки, так что еще раз получишь гонорар. Кроме того, жителям Флориды нравится, когда какой-нибудь дурак сует голову в крокодилью пасть.
Все это звучало соблазнительно, так что я покинул свой дом в Клоптоне, штат Алабама, и поехал во Флориду, где шумный, неугомонный шестидесятидвухлетний Уайти Стокер вскоре пожимал мне руку. Бицепсы Уайти были словно каменные, подбородок как у настоящего боксера-призера, и он не испытывал ни малейшего страха перед крокодилами, а также и незаконной продажей спиртного с кормы своего «суденышка». Мы встретились с ним поздним вечером, и он выглядел как шахтер, набредший вдруг на золотую жилу.
– Значит, не возражаешь? – спросил он.
– Делай, как считаешь нужным, – ответил я.
И он поступил в соответствии с моим советом.
Через три дня мы – а точнее, Уайти – поймали семь крокодилов. Самый большой был двенадцать футов и восемь дюймов длиной.
Но этим дело не ограничилось. Мы продали двенадцать ящиков пива в бутылках без этикеток. Мы продавали его всем: от приземистых парней с четырехдневной щетиной на щеках и нервным, бегающим взглядом, снующих вокруг в пятиметровых каноэ, до пузатых модников в капитанских фуражках, с золотыми часами на руках, управляющих большими, сигарообразными прогулочными яхтами стоимостью в двести тысяч долларов. Уайти очень хорошо разыгрывал роль неотесанного флоридского простака, но сумел войти в процветающий бизнес как незаменимый, единственный в своем роде производитель и дистрибьютор спиртного, монополизировав рынок и загнав в угол всех конкурентов. Уайти сумел добиться финансового благополучия, отгоняя от богатых вилл и площадок для гольфа крокодилов, досаждавших владельцам еще до того, как ненасытные твари съели собачку одного из богачей, которая любила плавать в лагуне. Уйдя в отставку, он жил припеваючи и любил поразглагольствовать о своих талантах: «Да, я могу заработать тысячу баксов в неделю. И так живу с конца 80-х».