Всего за 369 руб. Купить полную версию
Тут дверь открывается снова, и заходит такое нехило втаренное существо, женского пола, опускается на колени и давай полы драить, а задница у нее так и ходит, так и ходит, так и ходит, а она полы-то все драит и драит.
– Славная девчушка нужна? – спрашивает.
– Нет. Подыхаю от усталости. Только что с автобуса. Мне отоспаться надо.
– А милая жопка тебя как раз и убаюкает. К тому же – всего пятерка.
– Я устал.
– Хорошая чистенькая девчушка.
– Где она?
– Это я.
Она поднялась с колен и повернулась ко мне.
– Прости, но я правда слишком устал.
– Всего $2.
– Нет, извини.
Она вышла. Через несколько минут я услыхал голос этого мужика:
– Так, говоришь, жопу свою ему толкнуть не смогла? Да мы дали ему лучший номер всего за пятерку. И ты теперь мне говоришь, что не смогла ему толкнуть жопу?
– Бруно, я пыталась! Чес-слово, ей-бо, пыталась, Бруно!
– Блядина ты грязная!
Я знал этот звук. Не пощечина. Хорошим сутенерам по большинству не безразлично, есть бланш на лице или нет. Они бьют по щеке, чтобы пришлось пониже, но подальше от глаза и рта. У Бруно, должно быть, неслабая конюшня. То определенно был удар кулака о голову. Женщина взвыла, ударилась о стену, а братец Бруно заехал ей еще разок, аж стена вздрогнула. Так она и отскакивала, то от стены, то от кулаков, и орала, а я потягивался в постели и думал: н-да, жизнь иногда и впрямь занимательна, но что-то не очень мне охота все это слушать. Если б я знал, что так все обернется, я б ей уделил.
Потом я заснул.
Наутро встал, оделся. Естественно, оделся. Но просраться все равно не получалось. Поэтому я вышел на улицу и стал искать фотомастерские. Зашел в первую.
– Слушаю вас, сэр? Хотите сняться на карточку?
Она неплохо выглядела – рыжие волосы, улыбается мне снизу вверх.
– С такой-то рожей – зачем мне на карточку сниматься? Я ищу Глорию Уэстхейвен.
– Я Глория Уэстхейвен, – ответила она, закинула ногу на ногу и поддернула юбку. А я думал, нужно сдохнуть, чтобы попасть в рай.
– Что это с вами такое? – спросил я ее. – Какая вы Глория Уэстхейвен? Я познакомился с Глорией Уэстхейвен в автобусе из Лос-Анджелеса.
– А у нее что?
– Я слыхал, у ее матери тут фотостудия. Пытаюсь вот ее найти. В автобусе между нами кое-что было.
– Хотите сказать, что в автобусе между вами ничего не было?
– Мы с нею познакомились. Когда она выходила, у нее в глазах стояли слезы. Я доехал до самого Нового Орлеана, потом сел на автобус обратно. Ни одна женщина раньше из-за меня не плакала.
– Может, она плакала из-за чего другого.
– Я тоже так думал, пока остальные пассажиры не начали меня материть.
– И вы знаете только, что у ее матери тут фотостудия?
– Только это и знаю.
– Ладно, слушайте, я знакома с редактором главной газеты в этом городе.
– Меня это не удивляет, – заметил я, глядя на ее ноги.
– Хорошо, напишите мне, как вас зовут и где остановились. Я ему позвоню и расскажу, что с вами случилось, только придется кое-что изменить. Вы познакомились в самолете, понятно? Любовь в небесах. Потом вы расстались и потеряли друг друга, понятно? И прилетели аж из самого Нового Орлеана, зная только, что у ее матери тут фотостудия. Ясно? Завтра утром напечатают в колонке «М – К –». Договорились?
– Договорились, – ответил я. Кинул прощальный взгляд на эти ноги и вышел, а она уже набирала номер. Вот я во 2-м или 3-м крупнейшем городе Техаса – и он у меня в кармане. Я направился к ближайшему бару…
Внутри было довольно людно для такого часа. Я устроился на единственном свободном табурете. Ну, не совсем, потому что свободных табуретов было два – по бокам какого-то здоровенного парняги. Лет 25, больше 6 футов росту и чистого весу фунтов 270. Значит, сел я на табурет и взял пива. Выпил стакан, заказал другой.
– Вот когда так пьют, мне нравится, – произнес парняга. – А то эти задроты сидят, один стакан сосут целую вечность. Мне нравится, как ты себя держишь, чужак. Чем занимаешься и откуда ты?
– Ничем не занимаюсь, – ответил я, – и я из Калифорнии.
– Думаешь чем-нибудь заняться?
– Не-а, не думаю. Тусуюсь вот.
Я отпил половину второго стакана.
– Ты мне нравишься, чужак, – сказал парняга, – поэтому я тебе доверюсь. Но скажу на ушко, потому что, хоть я бык и здоровый, боюсь, перевес слегка не на нашей стороне.
– Запуливай, – сказал я.
Парняга склонился к моему уху.
– Техасцы – говно, – прошептал он.
Я огляделся и тихонько кивнул: да, мол.
Когда его кулак долетел до цели, я очутился под одним из тех столиков, которые по вечерам обслуживает официантка. Я выполз, платком вытер рот, посмотрел, как весь бар грегочет, и вышел наружу…
В гостиницу я войти не смог. Из-под двери торчала газета, а сама дверь была чуть-чуть приотворена.
– Эй, впустите меня, – сказал я.
– Ты кто? – спросили меня.
– Из 102-го. Уплачено за неделю вперед. Фамилия Буковски.
– А ты не в сапогах, а?
– В сапогах? С какой стати?
– Рейнджеры.
– Рейнджеры? Это чего еще?
– Тогда заходи, – ответили мне…
Не провел я в номере и десяти минут, как уже лежал в постели, подобрав вокруг себя эту сетку. Вся кровать – сама по себе немалая, да еще и с крышей – была обмотана сеткой. Я ее подобрал с краев и улегся в самой середине, а сетка вокруг. От этого я себя прямо педрилой каким-то почувствовал, но, учитывая ход событий, можно и педрилой. Мало того, в двери повернулся ключ, и она отворилась. На сей раз вошла приземистая и широкая негритянка с довольно-таки доброй физиономией и совершенно необъятным задом.
И вот эта большая добрая черная деваха откидывает мою педрильную сетку и воркует:
– Дорогуша, пора простынки менять.
А я ей:
– Так я же вчера только заехал.
– Дорогуша, здеся мы не по твоему распорядку простынки меняем. Давай вытаскивай розовую попку и не мешай мне работать.
– Угу, – сказал я и выпрыгнул из постели в чем мама родила. Деваху это, похоже, не смутило.
– Хорошая у тебя кроватка, дорогуша, – сообщила она. – У тебя во всем отеле лучший номер и лучшая кроватка.
– Наверное, мне повезло.
Расправляет она простыни, а сама мне весь свой зад на обозрение выставила. Продемонстрировала, значит, потом поворачивается и спрашивает:
– Ладно, дорогуша, простынки я постелила. Что-нибудь еще надо?
– Ну, 12–15 кварт пивка бы не помешали.
– Принесу. Только денежки вперед.
Я дал ей денег и прикинул: ну, поехали. Лег, педрильно подоткнул под себя со всех сторон эту сетку и решил: утро вечера мудренее. Но широкая черная горничная вернулась, я снова откинул сетку, и мы сели болтать и пить пиво.
– Расскажи мне о себе, – попросил я.
Она захохотала и рассказала. Конечно, в жизни ей пришлось несладко. Уж и не знаю, сколько мы так пили. В конце концов она залезла под эту сетку и выебла меня так, как мне редко в жизни доводилось…
Назавтра я поднялся, прошелся по улице и купил газету: вот она, в колонке популярного обозревателя. Упоминалось и мое имя. Чарльз Буковски, прозаик, журналист, путешественник. Мы познакомились в воздухе, милая дамочка и я, и она приземлилась в Техасе, а я отправился дальше в Новый Орлеан выполнять задание редакции. Но прилетел обратно, поскольку милая дамочка не шла у меня из головы. Зная только, что у ее матери здесь фотостудия.
Я вернулся в гостиницу, раздобыл пинту виски и 5 или 6 кварт пива и наконец просрался – что за радостное действо! Должно быть, колонка повлияла.
Я снова забрался под сетку. Тут зазвонил телефон. Отводная трубка. Я выпростал руку и снял.
– Вам звонят, мистер Буковски. Редактор «М – К –». Разговаривать будете?
– Буду, – ответил я, – алё.
– Вы – Чарльз Буковски?
– Да.
– Как вы оказались в такой дыре?
– Вы о чем? Люди здесь довольно славные, я погляжу.
– Это самый паршивый бордель в городе. Мы уже 15 лет пытаемся выжить их отсюда. Что вас туда привело?
– Было холодно. Я поселился в первой попавшейся гостинице. Сошел с автобуса, а здесь холодища.
– Вы прилетели на самолете. Не забыли?
– Не забыл.
– Хорошо, у меня есть адрес вашей дамочки. Надо?
– Надо, если не возражаете. Если не хотите давать, ну его на фиг.
– Я просто не понимаю, зачем вы живете в такой дыре.