Всего за 549 руб. Купить полную версию
Так что, будь это немцы… Не мы начали первыми, не мы придумали план «Ост», не от нас «сотни тысяч заживо сожженных» в Бухенвальде, Освенциме, Дахау, Майданеке и многих других. «Мы все равно победим – кто будет судить нас?» – вы не думали в сорок первом, что так будет и с вами, потому что вы сами дали нам такое право. Можете жаловаться в Гаагский суд, надеюсь, в этой реальности не будет суверенных шпротий, где ветераны эсэс устраивают парады, а советских партизан кононовых объявляют убийцами. Мы знаем, кто победит!
Будь «мирняк» норвежским – ну, середина наполовину, «будем посмотреть». Спецоперации – это никогда не бой местного значения, цель и ставки обычно повыше. А потому мы стоим перед выбором: жизнь чужого гражданского ценой больших потерь наших на фронте или, соответственно, наоборот. Что бы выбрали вы?
А взять в ножи пятерых, в том числе двух женщин – дело нескольких секунд. Именно в ножи, не тратя пуль, да еще имитировав ограбление, чтобы замести следы и не озаботить их контрдиверсов хотя бы на время. Наверняка в Норвегии тоже был криминал, и вряд ли местные душегубы с приходом немцев все разом стали законопослушными, ну если только новые хозяева не вписали их всех в «норге полицай».
Но сейчас случай был особый. И время, и ситуация терпит. Плюс какой-то шальной азарт – пошло везение! И здравая мысль сэкономить батареи буксировщиков – а вдруг не сразу найдем лодку? И не придется плыть в ледяной воде.
Вообще-то русские жили в этих местах со времен Великого Новгорода. Шпицберген раньше звался Грумант, и еще прежде, чем тут начали селиться викинги, стояли по этим берегам поморские деревни. В девятнадцатом веке граница была тут условным понятием – и роднились семьями, и переселялись свободно, но бывало, и бились насмерть за охотничьи угодья. Однако самая волна пошла в революцию и двадцатые – бежали и «бывшие», и «крепкие хозяева», и верующие сектанты, да просто те, кто желал подальше от огня гражданской уйти. Как раз в это время знаменитый Амундсен совершил первую кругосветку через наши полярные воды – плыл себе сквозь льды, пока где-то воевали с Колчаком.
Наш хозяин Олаф Свенссон – Олег Свиньин – был, похоже, из последних. Хотя в разговоре старательно избегал прямых ответов. То, на чем мы плыли сейчас, оказалось его «семейным предприятием» – старшая женщина была его женой, молодая и один из парней – его дочерью и сыном, второй парень – мужем дочери. Жили они дальше по берегу этого фьорда, в… – слово это у норвежцев означает и «деревня» и «хутор». На жизнь зарабатывали – ясно чем.
– …рыбаки мы все, земля-то не пахотная! Что поймаем – сыты будем. Перед войной хорошо жили – не богато, но и не бедствовали, а что еще человеку надо? Я на траулере, полгода сезон, полгода дома. Сына хотел в училище морское отдать – да вот война, ну да после пойдет… Дочку замуж выдал в тридцать девятом, за хорошего человека – образованный, места капитана ждал, помощником ходил уже два года. Дом по дешевке купили, починили, баркас этот – тоже…
Земля пахотная – ну никогда не сказал бы так норвежец, да и наш, живший тут поколения. Точно – с двадцатых ты, псковской или тверской – на хохла не похож… И попал ты на севера не иначе как в раскулачивание, а границу перелетел, воронок, срок оттянув на канале – до тридцать третьего тут граница еще на некрепком замке была, слышал что-то… Ну да я тебе не товарищ Ежов или Берия, мне твое житие прошлое по барабану. И слушаю я тебя очень даже внимательно, единственно чтоб понять – чего ждать от тебя и твоего семейства прямо сейчас. Потому как не решил еще – дойдем до сговоренного места и мирно разбегаемся, или…
– А что ж ты здесь? Тебя послушать – так тебя, зятя да и сына на любое судно бы взяли, может, даже не простым матросом, а целым боцманом? Или немцы в торгфлоте своем сейчас мало платят? Уж точно не одной рыбкой бы питались!
– Или на дне бы лежали. Сколько знакомых моих лежат, война ведь! А по-нашему, так лучше – не в первых, но зато и голову сохранишь. Пока – война. Ну а после видно будет. Те победят, эти – всем моряки нужны. И рыба тоже.
– Так ты что, за немцев, или…
Знал бы ты, дядя, что ответом своим сейчас приговор выносишь. И себе, и всем своим.
– Знаешь, начальник, отчего я от Советов ушел? С землицы родной, где дед и отец мои остались? Это вот «даешь!» – и гори, себя не жалея, ради общего дела. Нельзя так, чтобы всем и по приказу! Вон, кровь моя, сын Игорем был – стал Ингваром, и дочка Оля – стала Хельгой, от русских речь только осталась. Я ни за тех, ни за этих – я за жизнь, которая при любых должна продолжаться. А не гореть, незнамо за что.
М-да, а впрочем, если б не план «Ост» – не стало бы у нас таких свенссонов. Ладно, живи, дядя, раз семью свою так любишь. Потому что донесешь после – и хрен немцам докажешь, что случайно помог: подметут и тебя, и твоих без остатка.
– Как знаешь, дядя. Только тех, кто смирно сидит, тех первыми и режут, как один мой знакомый сказал, Румата Эсторский – ну да ты не знаешь его. Мы вот, может быть, своей смертью и не помрем, хотя и хочется, но уж точно любому врагу напоследок такое устроим, в аду нас со страхом помнить будет. А тебя прихлопнут походя, как комара – и даже отомстить некому.
– Не прихлопнут, – твердо ответил Свенссон. – Рыбка, она всем нужна. Как хлеб. Война, не война – а кушать хочется.
– Ага. Хочется. Потому ты сейчас и плывешь на палочном ходу!
Немцы – это орднунг! То есть, чтобы ничто мимо кассы! Здесь, в Норвегии, не было таких зверств, как на Восточном фронте, но налогом облагалось всё; причем в отличие от большевиков с их продразверсткой или братков девяностых с их поборами «за охрану», собиралось все до копейки, и никакие оправдания в расчет не брались по определению. Норвежцы, естественно, не были дураками – как учесть, сколько рыбы ты вчера поймал? – но и немцы тоже. Таких, как Свенссон, могли остановить в любое время и по своему усмотрению забрать любую часть улова (правда, пару самых тощих рыбин обычно оставляли, чтоб с голоду не помер).
Впрочем, менты – они одинаковы всюду и во всех временах. В конце девяностых мне пришлось по делу с месяц жить в Питере у одной дальней родни. Васильевский остров, Шестая линия – и прямо под окнами, у закрытого кинотеатра, самостийный «блошиный рынок», на который раз-два в день совершали налет менты. Лениво покрикивая что-то о торговле в неустановленных местах, они обходили ряды, собирая оброк в свой карман, надо полагать, по закону! Еще у этой родни в квартире делали ремонт два таджика – клали плитку в ванной; так вышло, что по завершении не оказалось под рукой машины, чтобы отвезти их обратно.
– Тогда на такси дай, хозяин! Уговор был, что отвезешь. И вызови.
– Вы что, оху…? Отсюда до Петроградки – пешком добежать двадцать минут, тем более что лето, сухо и тепло! На трамвай дам – и не борзейте!
– Нет, хозяин, нам нельзя. Милиционер спросит – где регистрация? Вот, пятьсот рублей. Дальше другой подойдет спросит. А если в участок, то все деньги, что ты заплатил, найдут и отберут. На такси дешевле выйдет, хозяин! За что работали?
– Тьфу! Ладно, держите еще – вызову сейчас.
М-да, оставляли рыбакам не много, лишь чтобы с голоду не померли. Но для Свенссонов рыба была не одной лишь едой, но и товаром на продажу, за который они только и могли купить хлеб, одежду, любую нужную в хозяйстве вещь – и топливо тоже! Потому сейчас мы сплавлялись, не включая мотор, пользуясь отливом – сам хозяин, его сын и зять здоровенными дрынами (назвать это веслами у меня язык не поворачивался, разве что такие на римских галерах были) то подгребали, то отталкивались от дна или камней.
– Так даже лучше. Там, на мысу, раньше лоцманский пост был. А теперь немцы свой поставили. Мимо идешь – остановят, обыщут, заберут. Особенно если с уловом идешь.
Это он про тот самый пост СНиС.
– …мотор слышно издалека – подходишь, там ждут уже. А вот так, по-тихому, с отливом туда, приливом назад, могут и не заметить. Внизу, у причала обычно часового нет, ну если только кто из солдат с удочкой, так это не страшно, можно даже на рыбину сигареты выменять. Когда туда, и так обычно пропускают – знают, что пустой. Но с вами лучше, чтоб спокойнее…