Всего за 399 руб. Купить полную версию
– А почему ты не видишь, как ставень хлопает, бабушка? Смотри, вот опять, опять!
И девочка ткнула пальцем в непослушный ставень.
– Ах, дитятко, я вообще ничего не вижу, совсем ничего, а не только этот ставень, – пожаловалась старушка.
– А если я выйду и совсем открою ставни, тогда здесь будет светло, и ты сможешь видеть, а, бабушка?
– Нет, деточка, и тогда я ничего не увижу, я уж никогда света белого не увижу!
– Нет, бабушка, если ты выйдешь из дому, на снег… он такой белый-белый, ты непременно его увидишь, пойдем со мной, я так хочу тебе его показать.
Хайди схватила старушку за руку и уже собралась потянуть ее за собою. Ведь это так страшно, что бабушка совсем ничего не видит!
– Оставь меня, добрая душа, мне везде будет темно, что на белом снегу, что на ярком солнышке, свет не достигает больше моих глаз.
– Значит, надо подождать до лета, бабушка, – пролепетала Хайди, все еще испуганно пытаясь найти хоть какой-то выход. – Я думаю, летом, когда солнышко так сильно греет, а вечером желает горам доброй ночи и все кругом такое красное, прямо огнем горит, а желтые цветочки блестят, как золотые… тогда-то уж тебе будет светло?
– Нет, деточка, я больше никогда не смогу все это увидеть, ни огненных гор, ни золотых цветов, для меня на земле повсюду только мрак.
И Хайди разрыдалась. Горестно всхлипывая, она продолжала спрашивать старушку:
– А кто может тебе помочь, бабушка? Кто может сделать так, чтобы ты опять увидела белый свет? Никто? Никто-никто не может?
Старушка пыталась утешить девочку, но это ей не скоро удалось. Хайди почти никогда не плакала, но уж если начинала, то печаль ее длилась очень долго. Бабушка и так и сяк пыталась ее успокоить, жалобные всхлипы девочки камнем ложились ей на сердце. Наконец она проговорила:
– Ну иди сюда, иди ко мне, добрая душа, я хочу тебе что-то сказать. Понимаешь, когда человек ничего не видит, то он радуется каждому доброму слову, и мне очень приятно слушать, как ты говоришь. Иди, сядь со мною рядышком, вот так, и расскажи мне, как тебе там, наверху, живется, что ты делаешь и что делает твой дедушка, я раньше хорошо его знала. А теперь я уж несколько лет ничего о нем не слыхала, разве что иногда от Петера, да он ведь много не скажет.
Новая идея овладела Хайди, она моментально вытерла слезы и сказала ласково:
– Погоди, бабушка, вот я все расскажу дедуле, и он сделает так, чтобы ты увидела свет, и еще он все в доме починит, все приведет в порядок.
Старушка не проронила ни слова, а Хайди принялась подробно и очень живо рассказывать о своей жизни с дедом, о пастбище и о нынешнем, зимнем, житье-бытье. Рассказала и о том, что дедушка может что угодно сделать из дерева: лавки, стулья, красивые ясли, куда можно класть сено для Лебедки с Медведкой, и корыто для купания на солнышке, и новые плошки для молока, и новые ложечки. Хайди с жаром описывала все эти красивые вещи, которые получаются из куска дерева, рассказывала, как она часами стоит и смотрит на деда и как ей самой хочется сделать что-нибудь такое.
Старушка слушала ее с большим вниманием и лишь изредка вставляла:
– Ты это слышишь, Бригитта? Слышишь, что она говорит о Горном Дяде?
Внезапно раздавшийся топот у дверей прервал рассказ Хайди. В горницу вошел Петер и от изумления при виде Хайди широко раскрыл глаза и замер на пороге. А потом расплылся в улыбке, когда она крикнула ему:
– Здравствуй, Петер!
– Надо же, неужто он уже вернулся из школы? Давненько время для меня так быстро не бежало! – удивленно воскликнула бабушка. – Здравствуй, внучек! Как дела с чтением?
– Все так же, – отвечал мальчик.
– Ох ты, Господи, – вздохнула бабушка. – А я-то думала, что с осени, когда тебе двенадцать стукнуло, все переменится.
– Бабушка, а почему, когда исполняется двенадцать лет, что-то должно перемениться? – с любопытством спросила Хайди.
– Я только хотела сказать, что он теперь уже большой, мог бы получше учиться, особенно чтению, – пояснила бабушка. – У меня на верхней полке лежит молитвенник, и там такие красивые песни, я давно их не слыхала, а память меня подводит, я уж их не помню, вот и надеялась, что внучек мой выучится читать, но у него никак это не получается, трудно ему.
– По-моему, пора свет зажечь, а то скоро совсем стемнеет, – сказала мать Петера, все еще штопая фуфайку. – Для меня тоже день пролетел незаметно.
При этих ее словах Хайди вскочила, протянула старушке руку и сказала:
– Доброй ночи, бабушка, раз уже темнеет, значит, мне пора домой!
Затем она пожала руку Петеру и его маме и направилась к двери. Но бабушка встревоженно воскликнула:
– Постой! Погоди! Тебе нельзя идти одной, Петер тебя проводит, слышишь, Хайди? А ты, Петерли, следи, чтобы девочка не упала, да смотрите, идите, не останавливаясь, а то ребенок замерзнет. Слышишь? Есть у нее теплый платок?
– Нету у меня платка, – отвечала Хайди, – но я не собираюсь мерзнуть!
И с этими словами она выскочила за дверь и припустилась так, что Петер едва поспевал за нею. А бабушка жалобным голосом кричала им вслед:
– Бригитта! Беги за нею! Дело к ночи, девочка замерзнет! Возьми мой платок да беги скорее!
Бригитта послушалась. Но едва она вышла за дверь, как увидела, что с горы спускается Горный Дядя. И вот уже он рядом с детьми.
– Молодчина, Хайди, умеешь держать слово! – одобрил он внучку и тут же укутал ее одеялом, взял на руки и пошел назад, в гору.
Бригитта все это видела. Вернувшись вместе с Петером в горницу, она с удивлением рассказала матери о том, что ей довелось увидеть. Старушка тоже удивилась.
– Слава тебе, Господи! – сказала она. – Только бы старик еще хоть разок отпустил девочку к нам, очень уж мне с нею хорошо было! Что за чудная душа и до чего занятно умеет рассказывать!
Старушка долго еще радовалась новому знакомству и пока не улеглась спать, все повторяла:
– Как же мне хочется, чтобы она еще пришла! Теперь и мне есть чему порадоваться на этом свете!
Бригитта все время поддакивала матери, и даже Петер согласно кивал и твердил, расплываясь в улыбке:
– Да я знал, знал!
Хайди между тем пыталась обо всем поведать дедушке, но сквозь толстую ткань, к тому же сложенную в восемь раз, трудно было разобрать ее слова, и старик сказал:
– Потерпи маленько, вот придем домой, тогда ты все мне расскажешь.
Едва он переступил порог дома и снял с Хайди одеяло, как она затараторила:
– Дедушка, завтра мы должны взять с собой молоток и большие гвозди! Надо прибить у бабушки ставни, а вообще там надо много гвоздей, у них все трещит, вот-вот развалится!
– Мы должны? Мы, говоришь, должны? Кто это тебе сказал?
– Никто не сказал, я сама знаю, – отвечала Хайди. – Потому что у них скоро крыша обвалится и вообще все! Бабушка по ночам не спит, боится и думает: вот сейчас крыша рухнет нам на голову! Бабушка совсем ничего не видит и не знает, что с этим поделать, но ты же ведь знаешь, ты можешь, да, дедушка? Ты только подумай, как это грустно – всегда быть в темноте, а если еще по ночам умирать со страху… И никто ей помочь не может, кроме тебя, дедуля! Давай завтра пойдем и поможем бабушке, ладно, дедушка? Пойдем?
И девочка доверчиво прижалась к деду. Старик какое-то время молча смотрел на девочку, потом проговорил:
– Да, Хайди, надо помочь бабушке. Мы с тобой все починим, что там трещит и хлопает, это нам по силам. Завтра прямо и пойдем.
От восторга Хайди принялась скакать по комнате, непрестанно восклицая:
– Завтра прямо и пойдем! Завтра прямо и пойдем!
Дедушка сдержал слово. На другой день около полудня они опять уселись в сани и, как давеча, покатили вниз. Дед опять подвел девочку к дверям лачуги Козьего Петера и сказал:
– Иди к бабушке, а как начнет темнеть, выходи на то же место, что и вчера.
Старик положил одеяло на санки и стал со всех сторон оглядывать ветхий домишко.
Едва Хайди открыла дверь, как бабушка закричала из своего угла:
– Она пришла! Наша девочка пришла!