Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Собиралась неохотно, во-первых, надоели протокольные тусовки, во-вторых, не совсем понятна была форма одежды. Смирнов отказался отвечать на вопросы и однообразно повторял: сама приезжай, главное, сама приезжай. Если предположить, что все дамы соберутся в платьях-коктейль и с сумками-клатч, то мне надо вытаскивать из шкафа тоже что-то такое, на лямках и с кусками рваных кружев. Делать этого не хотелось, и я, напоминая себе восьмиклассницу, позвонила Эве, бывшей эстонке, тоже приглашенной – как художнице проекта.
Эва собиралась ехать в джинсах и майке, я порадовалась и быстро погладила кашарелевский топ с маленьким черным бантом. Джинсы гладить и не подумала, они от этого портятся. Поехала «за рулем», что давало возможность не торчать на празднике целый день, а спокойно отправиться домой – при первых признаках опьянения светского общества. Волосы подколола наверх, такой тугой пучок, скрепляется палочками.
Забрала Эву, действительно, в джинсах, действительно, в майке: темно-синяя, вышитая живыми растениями, с ручками-ножками и глазками, я какое-то время порассматривала ее, настроение заметно улучшилось, предстоящее мероприятие перестало казаться бесконечным и тоскливым.
По пути захватили еще Маркелову, она-то как раз щеголяла в прозрачном платье и многократно обернутых вокруг крепкой шеи жемчугах. Выехали на Киевское шоссе, смирновский дом располагался в Черничных Полях. Маркелова с места начала рассказывать, что купила свое прозрачное платье в Сан-Мало, и что впервые пробовала там лягушачьи лапки.
– Совершенно обыкновенное белое мясо, – делилась Маркелова, – напоминает по вкусу кролика.
– Кролика непросто приготовить, – заметила Эва, поворачиваясь к ней с переднего сиденья, – правильно приготовленный, он не похож на курицу…
– Еще говорят, человечина напоминает курицу, – деловито продолжила Маркелова.
Так мы и ехали, а потом я зачем-то долго говорила о лягушачьих лапках, которые во Франции не являются деликатесом:
– Более того, их ненавидят всей душой. Французские солдаты насиловали все, что движется, и Наполеон, дабы не настраивать против себя покоренные земли, кормил свою армию этими самыми лапками. Они, знаете ли, обладают выраженным свойством снижения потенции. В Париже встретить лягушачьи лапки можно только в русских ресторанах и в паре ресторанов в центре, где работают русскоговорящие официанты…
Полный, радостно оживленный Смирнов встретил нас у новенькой чугуннолитой калитки со странным контуром внутри, напоминающим свастику. Я промолчала, а активная Маркелова с недоумением показала на нее рукой.
– Это древний символ солнца, – обиженно и как-то привычно закричал Смирнов, – вы мне это прекратите!
Мы ему это прекратили и взошли на специально оборудованную площадку перед домом. Жена Смирнова хлопотливо бегала с маленькой желтой тряпкой в руках по летней кухне – строение в форме прямого угла, включающее в себя печь, мангал и массу прочих удобств. Красный облицовочный кирпич.
– Привет, – помахала она нам на бегу маленькой желтой тряпкой, – извините, девчонки, не успеваю, Смирнов меня сейчас удавит.
– Да ладно тебе, Ань, – сказали мы, – давай поможем.
– Нет, – испугалась она, – нет и нет! Тогда точно удавит! Идите вон, вино пейте. На столике сервировано…
– Я за рулем, – ответила я.
– А можно, я водки, – ответила Эва.
– А я шампанского бы, – ответила Маркелова, – только чтоб не кислятину.
И мы направились к столику. Был один из длинных дней середины августа, когда до обеда лето, а после обеда осень хорошо пахнет нагретой землей и солнце – самое нежное.
– Мы первые, как обычно, – недовольно бубнила Эва. – Так и думала, приедем – и давай хлеб нарезать, колбасу в салат крошить…
– Не ворчи, – предложила я, – ты водки хотела? Анька говорит: сервировано…
Маркелова уже громыхала бутылками.
Внезапно налетел Смирнов, стукнувшись о мое плечо выставленной вперед упрямой кудрявой головой.
– Слушай, ты мужчинку здесь не видела?
– Я тут из людей видела только твою Аньку и вот Маркелову, – я показала ему копошащуюся Аньку все еще с желтой тряпкой и Маркелову – уже с бокалом вина.
– Я белого выпью, – деловито пояснила она через цветочную клумбу, – чтобы платье не залить.
– Где же он, где, – Смирнов буквально схватился руками за голову и принялся раскачивать ее вот так, вручную, слева направо, слева направо.
Через забор, красиво взмахнув длинными ногами, неожиданно перепрыгнул некто. Кажется, такая техника прыжков в высоту называлась на уроках физкультуры «ножницы».
– Привет, – бодро сказал некто, глядя на меня и не глядя на Смирнова, – наконец-то Вы.
– Привет, – сказала я.
Он протянул мне руку, я пожала, Он перевернул мою ладонь книзу, склонился и поцеловал. Моя бедная ладонь, шитая-перешитая, одиннадцать аккуратно выполненных профессионалом швов. Он ничего не спросил, просто поцеловал дополнительно еще в несколько шрамов.
Такие старые, старые уловки, хотела подумать я, да не подумала. Сердце застучало в пять раз чаще положенного, сорвалось со своего места в середине грудины, чуть левее, поднялось по пищеводу и забилось в горле, умоляя о глотке воздуха, лишнем, немедленно. Я глубоко вздохнула. Без надобности поправила волосы.
Плечи его были широки, глаза неприятно светлы, волосы неприлично длинны, тревожными завитками падали на воротник футболки Пол Смит, ослепительно белой. Зубы его были крупны и как-то немного кривоваты, это добавляло его отлакированной красоте хулиганской дерзости, что-то такое от Гекльберри Финна. Слова его были насмешливы, тон бесцеремонен, губы сухие, не выношу влажных прикосновений, гадливо содрогаюсь, воображая их возможность. Содрогнулась и сейчас, хороший день середины августа вдруг показался плохим днем начала февраля. Застыла ледяной фигурой медведя, поедающего клубнику с дерева – символ Мадрида.
На десятилетие компании я имела глупость заказать несколько ледяных фигур, убедили опытные менеджеры фирмы – устроителя праздников, мне бы таких толковых рекламных агентов. Ассортимент фигур, пожелания по внешнему виду, размерам и прочие важные детали мы подробно оговаривали со скульптором-ледорезом. Дважды просмотрели цветной каталог с фотографиями его работ, я особо настаивала на изготовлении изящной голубки, держащей в клюве оливковую ветвь, это показалось созвучным моей фамилии. Привезенные в день торжества ледяные фигуры более всего напоминали снеговиков, вылепленных второклассниками-имбецилами на большой перемене. Дифференцировать, кто из них голубка с ветвью, кто медведь, а кто – конь с крыльями, он же Пегас, было невозможно.
– Это хоть приблизительно что? – после затянувшейся паузы спросил мой заместитель.
– А ты как думаешшшь?! – злобно прошипела я.
– Стопка книг? – осторожно предположил он, а я завыла, в бешенстве.
Выставлять на стол их было невозможно, скульптуры грустно истекали талой водой, отчего-то непрозрачной, во внутреннем дворике. Добрая Эва пожалела самую маленькую, самую уродливую фигурку, утащила в ресторанный гигантский холодильник.
– С Вами все в порядке, мадам? – довольно развязно осведомился неизвестный прыгун в высоту. Смотрел, бессовестно прищуривая непостижимые глаза, почти белые. Возраст его был ощутимо меньше моего собственного. Лет на пятнадцать.
Я быстро отошла, чтобы сейчас же не зарыться носом в его пижонскую футболку.
– А какое там, говоришь, у вас вино? – спросила я Аньку, стремительно перемешивающую что-то в деревянной большой миске.
– Отличное вино, – оживилась она, – испанское, нам Антоневичи из Толедо привезли… Они там познакомились с какой-то местной семьей, так вот эта семья все свои поколения делала вино. И дедушка их делал вино. И прадедушка делал вино. И…