Люди тихо переговаривались и ели, время от времени кто-нибудь брал слово. Какая-нибудь баба то и дело начинала всхлипывать, старики вспоминали молодость, а Слухай, муж Егоровны и давний друг Андрея Гавриловича, о чем-то тихо спорил со своим соседом Савельевым, который в кистеневском хозяйстве был главным механизатором.
– Ну зачем ему вся эта хрень деревенская? – сказал Слухай и немедленно выпил, отчего его испитое лицо приобрело живость. – Косилки, молотилки. Он городской, московский, загонит технику, и с концами. И правильно сделает. Ещё тачку себе новую купит.
– Не, не бросит, хорошая ж техника – ты б загнал? – причмокнул губами Савельев и почесал затылок. – И потом – мы, тоже… люди всё-таки. Не бросит он нас, – сказал он и усердно закивал головой.
– Вот ты чудак-человек, Ром, – усмехнулся Слухай без всякой радости. – Да кто ж его нанимал тебя пасти…
Савельев хотел еще поспорить, но тут Кузнецов постучал вилкой по стакану, призывая собравшихся к тишине.
– Ну давай, скажи хоть что-нибудь, – зашептал он Дубровскому на ухо.
Владимир поднялся и начал:
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам… Что пришли. И вообще. Я просто хотел сказать, чтобы вы знали… Это еще не конец.
Люди жадно взглянули в его лицо. Савельев многозначительно ткнул Слухая под ребра.
– Я посмотрел бумаги из суда. Дело было проведено с нарушениями. Всё это незаконно, приговор незаконный. Мы будем бороться. Отец бы этого хотел… И выиграем.
По комнате пробежал шепоток. Владимир сел на свое место и внимательно посмотрел на фотографию отца, словно ожидая одобрения. Слухай только поморщился и на ухо сообщил Савельеву, что от этих слов толку мало.
– Ты это всерьёз? – Кузнецов поднял брови и налил Дубровскому еще водки.
Они выпили не чокаясь.
– Я считаю, что это реально, – ответил Владимир, перебирая в голове присланные Олегом документы.
Кузнецов хотел спросить еще что-то, но тут с улицы раздался шум. Кто-то перекрикивался и переругивался, потом раздался гул мощного автомобильного мотора и снова голоса.
На слякотной дороге, прямо у самого клуба, стоял небольшой автобус, а за ним – старый бульдозер с ковшом, полным грязного снега. Чуть дальше, у дома Дубровских, была припаркована хлипкая «Газель». Рядом с ней человек в форме, мрачно озираясь по сторонам, говорил что-то в рацию. Кистеневские высыпали на крыльцо – женщины тихо шептались, мужчины хмурились. Они тут же поняли, что к чему. Человек в форме, который, видимо, был тут командиром, широко махнул рукой, и из автобуса стали выбираться омоновцы в черных шлемах.
– Рассредоточиться! – рявкнул начальник. – Оцепить территорию!
Владимир протиснулся вперед и как был, без пальто, бросился к автобусу.
– Что здесь происходит? – спросил он.
Тусклое закатное солнце оставляло яркие блики на опущенных забралах шлемов. Командир ОМОНа не обратил на Владимира ни малейшего внимания.
– Ну что, доволен? – кричал он водителю «Газели». Тот испуганно вцепился в руль. – Говорил же тебе, засветло не успеем, нет, он в объезд всё равно пошёл!
Тут он оценивающе посмотрел на Дубровского и наконец-то удостоил его вниманием.
– У нас приказ начать принудительную эвакуацию населения и снос незаконных застроек.
– А бойцы зачем? Сами не управитесь? – с сарказмом спросил подоспевший Кузнецов. Он подошел к командиру отряда вплотную и без всякого стеснения уставился ему в глаза.
– Кто такой? Фамилия? – произнес начальник сквозь сжатые зубы.
Дубровский положил Кузнецову руку на плечо, но тот был пьян и уже завелся.
– Фамилию тебе? – выдохнул он омоновцу прямо в лицо. – Фамилия моя Кузнецов, Николай Степаныч, гвардии майор в отставке, 136-я танковая, 86-й год, Кандагар, Сангин, Герешк, Лашкаргах, представлен к государственным наградам, восемьдесят девятый год…
Кодманир ОМОНа только усмехнулся.
– Ланно-ланно, успокойся…
– …ранение грудной полости, запас с почестями по состоянию здоровья, – сказал Кузнецов и задрал подбородок. – А ты что скажешь? Ты кто такой? Гроза старушек с красными флагами?
Владимир снова дернул Кузнецова за рукав, но тот сбросил его руку. Лицо командира ОМОНа налилось красным. Дело шло к драке.
– Да ты… – с его губ слетали ошметки слюны.
– Эй, тихо, тихо. Полегче. Успокойся, Николай, – вклинился Дубровский. – Дай мне сказать. Капитан, это ошибка. Не можете же вы всерьез начать эвакуацию именно сейчас. Мы с похорон только…
Тем временем Савельев, до этой минуты стоявший без движения, скатился с крыльца и подбежал к ним.
– Гражданин начальник! – умоляющим тоном начал он. – Мил человек! У нас поминки тут, похороны – человека дорогого хороним, достойного, афганца. Отца вон его. Дубровского Андрея Гавриловича. Мужики, – обратился он к омоновцам у автобуса, – вы не люди, что ли?
– Да у меня приказ… – Командиру явно стало неловко.
– Тут похороны, – воздел руки к небу Савельев. – Понимаешь, чудак-человек? Чего вы, сейчас людей прямо из-за стола разгонять и эвакуировать будете? Поминки у нас. Ну?
– Ну зачем же из-за стола… – нехотя согласился капитан.
– Не по-русски как-то, – закивал Савельев. – Сядьте с нами. Выпейте. По-людски. Давайте. Помянем. Давай, ребят.
Командир ОМОНа в раздумьях поглядел на своих ребят. Те озирались по сторонам – они явно были не против предложенного Савельевым плана. Кузнецов, поняв, что драки точно не будет, исчез внутри клуба.
– Ну, вы всё равно же ночью сносить ничего не будете! Что вам сейчас, обратно поворачивать? Уже здесь заночуете, в ангаре. Там тепло.
Командир посмотрел на небо, потом снова на своих бойцов, на толпу перепуганных женщин у крыльца и махнул рукой.
– Ну, ладно. Раз такое дело. Ты меня пойми – я ж тоже не просто так. Приказ у меня…
– Приказ есть приказ, – согласился Савельев. – Но тут сам видишь…
Омоновцы тем временем уже стянули свои шлемы и, не скрывая радости, пошли к клубу. Широкоплечие и высокие, они казались слишком большими для маленького клубного помещения. Кузнецов мрачно рассматривал их со своего места.
Пока омоновцы ели, никто и не притронулся к тарелкам. Наступившая тишина была острой и враждебной. Омоновцы будто не замечали этого – они скребли ложками и пили водку, кто-нибудь из них то и дело довольно улыбался себе в кулак.
Дубровский сел рядом с Кузнецовом.
– Ишь ты, – процедил Кузнецов. – Стервятники.
– Ну, – начальник ОМОНа шмыгнул носом. – Помянем покойника, – и выпил залпом.
Две женщины, сидевшие с краю, молча поднялись и вышли. Егоровна, которая в воспоминаниях Владимира всегда была такой мягкой и гостеприимной, даже не пыталась скрыть злости. Она встала со своего места и стала собирать тарелки. Губы ее были сомкнуты в прямую линию.
– А ну, двинься! Расселся тут, как хозяин! – устало бросила Егоровна начальнику.
– Ты че, тётка? – спросил тот и плеснул себе еще водки.
– Какая я те тётка? Хозяйничают, как у себя дома! – она вцепилась в очередную тарелку и дернула на себя, но командир поймал ее за локоть.
– Эй, ты чего?!
– А ну, руки! – на глазах Егоровны заблестели злые слезы.
– В чём дело? – холодно поинтересовался Дубровский.
Командир ОМОНа поднялся во весь рост, не выпуская руки Егоровны. Та уже начала всхлипывать.
Кузнецов вскочил, будто бы только и ждал этого момента. Омоновцы замерли и даже перестали жевать.
– Прилично ведите себя! – сказал Дубровский.
– Да что я ей сделал такого?! – лицо полицейского налилось кровью – он как-то неожиданно быстро захмелел.
– Вы не у себя дома. На женщин руками махать.
– Да пошел ты!.. – засмеялся командир и уже хотел вернуться за стол, как вдруг Владимир толкнул его в грудь. Кто-то из омоновцев вскочил. Кузнецов весь подобрался, будто зверь, готовый с минуты на минуту прыгнуть.