Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Давно, два года назад, я перестала читать «За окном гроза гремит», очень уж она детская, и перешла на молитву Господню с разными благословениями. Но сейчас, в темноте, ко мне вернулись слова о смерти во сне.
За окном гроза гремит,
А Господь меня хранит.
Если я умру во сне,
Приходи, Господь, ко мне.
«Если я умру»… Пустоту это не прогоняло, скорее терзало и рвало, она становилась темнее и больше. «Если умру…» Я попыталась стряхнуть эти слова псалмом: «Аще бо и пойду посреди сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мной еси…» [3]
От мысли, что Бог со мной, я стала совсем одинокой. Как будто я с Каролиной.
Она такая бойкая, легкая, блестящая, уверенная, а я — серая, как тень. Нет, я не чудище, не урод, это бы лучше. Родители из кожи бы лезли, чтобы меня утешить. Так ведь бывает с больными или очень уж страшными детьми. Даже Крик — носатый, и что-то такое в этом есть. Его мама и бабушка вечно над ним хлопочут. Но со мной ведь «никаких хлопот»! Что они, не знают, что хлопоты — это заботы? Неужели так и не поняли, что без этих забот и хлопот я просто ничего не стою?
Я-то о них волновалась. Я боялась за папу всякий раз, когда в заливе был шторм, за маму — когда она ездила в город на пароме. Я читала в школьной библиотеке статьи о здоровье и примеряла их к родителям, к их браку. «Удачен ли ваш брак?» Наверное, нет. Судя по тестам, у папы и мамы не было ничего общего. Беспокоилась я и о сестре, хотя стоит ли, если все только этим и заняты?
Мечтала я о том времени, когда меня заметят и начнут обо мне заботиться, как я заслужила. В самых дерзких мечтаниях была сцена из снов Иосифа [4] . Как-то он увидел во сне, что родители и братья преклонились перед ним. Я пыталась представить, как кланяется Каролина. Сперва она, конечно, засмеется и откажется, но тут с неба спустится очень большая рука и поставит ее на колени. Лицо у нее омрачится. «О, Лис!» — воззовет она ко мне.
— Какой я тебе Лис! — важно сказала я, улыбнувшись во тьме. — Я — Сара Луиза.
Так отбросила я прозвище, которым она принижала меня с двух лет.
Глава 4
— Ненавижу воду.
Я даже не подняла глаз от книги. У бабушки были две коронные фразы. Одна — «Люблю Бога своего», другая — «Ненавижу воду». К восьми годам я на них не реагировала.
— Когда паром придет?
— Как всегда, бабушка.
Я хотела, чтобы мне не мешали читать, больше ничего. Книга была первый сорт — про детей, которых похитили пираты в Вест-Индии. Принадлежала она маме. Все книги были мамины, кроме Библии.
— Не груби!
Я вздохнула, положила книгу и произнесла с особым терпением:
— Паром придет часа в четыре.
— Вряд ли, — отозвалась она. — Разве что дует норд-вест. Тогда он его подгонит. — Она медленно покачалась, закрыв глаза. Или прикрыв. Мне всегда казалось, что она подглядывает. — Где мой сын?
— Папа ушел на лодке, бабушка.
Она широко открыла глаза и выпрямилась в качалке.
— С этими щипцами?
— Они сейчас не нужны. Уже апрель.
Шли весенние каникулы, и я сидела целыми днями с психоватой старушкой.
Она откинулась на спинку. Я думала, мне снова влетит («не груби!»), но она сказала:
— У Билли паром очень старый. Неровен час, потонет посреди залива, так ко дну и пойдет.
Я знала, что бабушкины страхи — пустые, но под ложечкой защемило.
— Бабушка, — сказала я и себе, и ей, — все будет хорошо. Власти за этим следят. Если паром прохудится, не дадут лицензию. Они проверяют.
Она трубно фыркнула.
— Этот ваш Рузвельт думает, что ему подвластен наш залив? За водой никакое начальство не уследит.
«Бог считает, что Он — Франклин Д. Рузвельт».
— Что ты смеешься? Я не шучу.
Я постаралась принять серьезный вид.
— Хочешь кофе, бабушка?
Если я сварю ей кофе, она им займется и, все может быть, оставит меня в покое.