Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Вот только смысл парика Алёха пока понять не мог. Обитель вши, заразы и пыли. Турецкая лысина представлялась ему более правильным одеянием головы, гигиеничным и чистым.
Постепенно мысль уводила его всё далее и далее, к воспоминаниям. К сорока годам человек ещё крепок телом, закалён духом, но уже как бы осознаёт, что лучшая часть жизни уже прожита, поэтому лучшее, что было – оно в прошлом. И он обращается в мыслях и мечтах своих уже не к будущему, не к надеждам, не тому, что его ждёт впереди, а к прошлому, к воспоминаниям. Вот и сейчас, дорожные размышления постепенно увели его мысли в раннее детство, на Дон, в станицу Семикаракорскую.
Первое, что мог Алёха вспомнить в своей жизни – это материнское лицо, её пепельные мягкие волосы, и склонившееся над ним ласковое родное лицо. Он уже знал, что это его мать, и поэтому счастье наполняло его детскую душу. Наверное ему было тогда года три. Он лежит на дворе в своей люльке, в глаза ему бьёт яркое солнце, над ним склонилась мать, ему хорошо и уютно, мать улыбается, ласковые карие её глаза полны любовью и нежностью. Вдруг он слышит грубый голос, почти крик, в нём слышится угроза, опасность. Страх и ужас неизвестности наполняет его душу. Он кричит, заходится в крике, а мать улыбаясь берёт его на руки. Мягкое, тёплое, родное её тело успокаивает его и он засыпает. Это, наверное его первое воспоминание. Из детства он помнит очень хорошо весенний Дон и ледоход. Страшный треск ломающихся льдин, нагромождение, гремящий и шевелящийся хаос. Он с ребятами стоит на высоком берегу и зачарованно смотрит на это чудо природы. Вообще, с Доном связаны почти все детские воспоминания. Река для казака – кормилица, поилица и защитница. Помнит, как они с отцом чинили баркас, помнит запах смолы и деревянной стружки, а потом, утром, когда солнце ещё не взошло, они отгребали на середину реки и отец забрасывал сети. Было так тихо, так таинственно, и, хотя Дон был уже чёрным от лодок, казаки старались не шуметь, не переговариваться, что бы не вспугнуть рыбу и не нарушить эту чарующую тишину. Ещё он хорошо помнит тревожное напряжение всех жителей станицы – ногаи прорвали кордон у Сала и движутся к Дону. Казаки суровы, детей и баб прячут в погреба или уводят вверх, к Раздорам, там собирается рать для отпора. Правда в его детстве не было ни одного набега на станицу, но старики говаривали, ранее такое приключалось довольно часто, и вспоминали угнанных в рабство казаков и их семьи.
Ещё много было разговоров и пересказов о Стенькиной войне. Часть казаков явно сочувствовало Разину и оплакивало его гибель. Это были, в основном, не потомственные казаки, а недавние бегунцы от царской неволи из-под Воронежа, с верховьев Дона, Астрахани, Царицына, Самары… Родовитые же казаки, в основном, придерживались Яковлева, Стенькиного погубителя. Но в его детстве Дон ещё бурлил и волновался после опустошительного погрома.
Друзей детства Алёха помнил очень хорошо. У них была ватага, или как сейчас говорят – кумпания: Карпуха Барышев, Серёга Гиря, Фрол Крюков сын, Прокоп Медведев, Сашка Малый… Они всегда вместе ходили на рыбалку, ловили раков, наведывались в лес за ягодами и мёдом, играли в айданчики и ходили на посиделки подглядывать за взрослыми хлопцами, как те лапают девок и уводят их в ярок. Карпуха, тот был постарше и уже знал, откуда дети родятся, конечно же он всё рассказал друзьям. Правда Алёха как-то всё это не воспринимал. Пока однажды не увидел мать под соседом своим Макаром Зиминым. Огромный сивоусый казачина, с наглой и хитрой мордой, он постоянно спорил и ругался с отцом.
Отец, как говорят после ранения, стал чахнуть, задыхался при ходьбе, харкал кровью, и не мог дать достойного отпора. А тот издеваясь над ним, то плетень свалит, то сена накосит с Кирилловой делянки, а то зайдёт на баз, да и в наглую крутиться возле матери. Отец саблю в руки, и на него, а тот нагло смеется ему в лицо «Ну что ты можешь, Харкало? Знал ведь гнида, что не рубанёт Кирилл его, казачьи законы сурово карают за убийство. Вот и терпел Кирилл это унижение, вымещая бессильную свою злобу на матери. Бил её нещадно, особенно по пьяному делу. Вожжами так отделывает, что страшно становиться. А мать только горько плачет и прячет лицо своё за большими красными, натруженными руками. Кроме Алёхи, в семье у них ещё два сына, браты Алёхины, и маленькая девочка, ещё четырёх нет – Натаха-птаха.
Как-то ходили они с друзьями по лесу, собирали малину, Алёха забрёл в лощину у Кудимова ручья. Вдруг услыхал какие-то стоны и всхлипывания, пробрался за бурелом и вдруг увидел белую голую жопу, равномерно вздымающуюся и опускающуюся, и полные белые ноги, вздымающееся над косматой головой. Он сразу узнал мать и соседа ненавистного своего. Первым его порывом было вскрикнуть, наброситься на Макара, но он почему-то сдержался и, тихо пятясь, удалился в чащу. Потом уже дома, он пытливо всматривался в материно лицо, пытался понять её по глазам, но она бесстыдно улыбалась, угодлив подавая отцу дымящееся мясо с бобами.
Этот случай перевернул всю его жизнь. Из-под ног уплыла уверенность в незыблемость и удобство мира. Он вмиг осиротел, и в свои десять лет стал взрослым. Его целью стала теперь месть. Он решил, во что бы то ни стало уничтожить Макара. Мать он запрезирал и перестал вообще обращать на неё внимание. Она сначала допытывалась, в чём причина такого отношения, но потом смирилась, и только изредка поглядывала на Алёху, как бы пытаясь проникнуть в его детское сердце. Но ни единым взглядом, ни жестом ни словом Алёха не выразил чувств, только молчал или просто нукал в ответ на её расспросы.