Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Приём окончился конфузом, но Петра это не смутило. Дело было сделано, сын негритянский его или в где-то в России или на том свете. Опасность будущей смуты устранена, а уж с Сашкой я сам разберусь – подумал царь.
Украйна глухо волновалась,
Давно в ней искра разгоралась.
Друзья кровавой старины
Народной чаяли войны,
(А. С. Пушкин «Полтава)
Уже как два месяца Толстой с Саввой Рагузинским, Алёшка Синельник с Давыдом и эфиопский отрок Абрашка находятся в почётном плену у самодержца украинского – гетмана Мазепы, в его стольном родовом городе – Батурине.
После ночной переправы у Дубоссар не пошли они прямо на Киев – Алёшка настоял. Помнил он царёв наказ – опасаться Сашки Меньшикова и людишек евойных. Да и засада в Галиче ещё помнилась. Пётр Толстой и Савва не понимали, почему Алёшка так сторожится царёва любимца, да пригрозил Алёшка оружием, и они оказались, как бы под арестом у него. И действительно, по всему королевству Польскому рыскали Сашкины отряды, пытаясь обнаружить беглецов, но их, как след простыл. Шли только по ночам, отсиживаясь днём по хуторам. Днепр переплыли ночью близь Канева и пошли прямо на Ромны. Помогало и то, что основная часть русского войска вместе с Сашкой Меньшиковым была в Польше – оставались только вспомогательные отряды, да Мазепины казаки. В Ромнах и схватили их люди из полка Григоренка. Уже под утро, когда искали где передневать, наскочили они на сердюков.
– Кто такие! – грозно вопрошал казачий старшина, грузный сивоусый казачина. Почему без охраны. Чо везёте, уж не лазутчики ли какие! А ну докладай!
– Братцы, царёвы люди мы, до Москвы пробираемся, пан старшина. Из турецкой неволи бежим. Вы б нам помогли бы. Господь отблагодарит за милость вашу…. – отвечал за всех Алёшка.
– Да ты я бачу с казаков будешь, по выправке видать?
– Да пан старшина, донской казак я, станицы Семикаракорской.
– А не знаком ли тебе старшина Булавин Кондратий, нашего гетмана дружина?
– Приходилось повидаться, и хорунжий егоный Некрас знаком мне…
– А это чо за людишки с тобой? – старшина смягчился. Вокруг в полумраке теснились и гарцевали на сытых храпящих конях запорожцы, в красных зипунах, голубых шароварах, все с вислыми усами, в белых папахах, вооружённые пиками и с саблями наголо. Взгляды злые, настороженные. – Шо за москалики?
– Пан старшина, казачок-то ций доповидаеться минэ. Я яго у Бирючем Куту бачив. Он з низовами нас да крымцев дюже порубал. В сабли его, вражина, москальская собака, порубаю гнида! – вскричал молодой казак на рыжем коньке и пристав на стременах взмахнул клинком.
– Тю, Остынь, Корыто, вот к батьке доставим, он и разберётся. Люди не простые. А это чо за морда чёрная як у чорта, тфу ты господи, сгинь нечистая сила!.
– Не тронь, – это султанов подарок царю батюшке нашему везём – с трудом вымолвил Толстой.
– Да ты я бачу барин знатный, вот посидишь у нас на цепи, у яме, як собака у миг охолонишь. Ваш ирод, антихрист царь нам не указ, чорт его раздери. А ну пошёл, собака, Геть шибче…
Телега с беглецами, в окружении галдящих запорожцев двинулась на север, в сторону Батурина.
К вечеру были уже в Батурине. Мазепа встретил приветливо. Накормил, напоил. Всё охал, да постанывал.
– Вот бачите родные мои, як я стар стал, да немощен, усё болею да болею… Уж и не ведаю, як выберусь з хворобы своей. Ушёл бы давно, к бисовой матери, на покой, при моей-то старости да немощи, мне ль державою править. Да вот не на кого, вишь ты, неньку Украину нашу оставить, будь она неладна. С помощники мои молоды больно, горячи, в правлениях хитростей да умстования не зело сведущи. Государь – то, наш Пётр Алексеевич, надёжа наша, слава богу страдальцу нашему Иисусу Христу, вверх берёт кажися над гордыми свейцами. Вот она и свобода наша любезная – близка уже, как зоренька на небушке. Страна – то наша, чистая дева страдалица, уж очень войнами да распрями измучена…
Мазепа говорил много, витиевато и совершенно непонятно о чём, очаровывая своим скрипучим голосом, не давая ни ответить, ни хоть как-то понять о чём он говорит и куда клонит. Серое, мятое лицо его, с вислыми седыми усами, глубокие морщины на щеках и на лбу, брезгливо опущенные губы – старик стариком, и только ярко – серые жёсткие, почти жестокие глаза, суровый, испытующий взгляд из под седых мохнатых бровей выдавали в нём сильную, страстную натуру, обезоруживали собеседников его своей непонятностью, двойственностью и чарующим малороссийским обаянием. По крайней мере было ясно, что ни в его словах, ни в его внешности ничего не было ясно. То ли друг, то ли вражина, поди разбери.
– А шо за хлопчик з вамы, чернявый дитятя, як чорт хвостатый, и шо за дела у вас в стране нашей?…
– Господин Мазепа, Иван Степанович, – говорил Пётр, за старшего, – отрок этот есть султана Ахмеда подарок государю нашему, везём мы его, Петру Ляксеечу, а бежим мы из Туретчины, по причине смуты тамошней и от преследования Визиря ихнего, Ахмед Паши, коий злодей погубить нас замыслил, что бы войну затеять супротив государя нашего и державы нашей. Что бы Украйну несчастную полонить и всех её благородных детей в басурманство обратить, против веры нашей православной Христовой…