Всего за 179 руб. Купить полную версию
Уоррик не ответил бы, даже если бы мог, но с удовольствием перерезал бы горло тому, кто минуту назад придал ей мужества продолжать издевательства. Он навострил уши, чтобы услышать шаги, но почувствовал лишь легкое прикосновение маленькой ручки к своей груди.
– Ты, должно быть, уже догадался, что я девственна.
Уоррик не знал этого, но волшебное слово произвело на него желаемое воздействие. Сначала он даже не понял, в чем дело, но нежные пальчики скользнули к его животу. Оставалось надеяться, что злоба и ненависть помешают ей достигнуть цели, но женщина продолжала говорить, и Уоррик поддался сладкоголосому пению этой сирены.
– В своем глубочайшем невежестве я даже не предполагала, что ты не готов для меня и нуждаешься в определенного рода… ободрении. Подумать только, что твоя мягкая плоть вырастет и нальется силой в моих руках!
Она немедленно исполнила обещание и удивленно воскликнула:
– Невероятно, но этот странный отросток уже не умещается в моей ладони! Правда, Милдред заверила меня, что так и будет! Хотелось бы посмотреть, что произойдет дальше!
Да ведает ли она, как неотразимо действует на него ее болтовня? Разрази гром и эту шлюху, и ее советчиков!
На лбу Уоррика выступили крупные капли пота. Он устоит перед обольщением!
– Я должна целовать тебя и… и лизать… особенно там, если ничто другое не поможет. Милдред говорит, что лишь мертвый не отзовется на такие ласки.
Эта чертова Милдред права: он уже горит желанием. Разум твердил, что этих баб надо бы придушить, но худшего предателя, чем плоть, не найти, а плоть не слушалась никаких доводов рассудка. Уоррик напрягал руки и ноги в бесплодном стремлении освободиться от уз, делал все возможное, чтобы сбросить ее руку, но она стояла как скала, всем своим видом показывая, что больше не попадется на удочку. Пальцы снова обхватили восставший жезл, и Уоррик затих, поняв, что своими действиями невольно способствует ее затее.
– Просто глазам своим не верю! – с благоговейным ужасом повторила она, продолжая ласкать ничтожный придаток, повиновавшийся не хозяину, а чужой руке! Ей и в голову не приходило, что его достоинство еще не вздыбилось в полную мощь, что Уоррик по-прежнему борется каждой частичкой своего существа.
– Думаю, целовать тебя ни к чему – и так все получилось!
Кажется, она разочарована? О Господи, он не вынесет этого! То, что еще несколько минут назад казалось нереальным, теперь стало явью! И если она продолжит начатое… конечно, продолжит, почему бы нет?!
Ровена взобралась на постель, и мужчина снова забился, но она успела схватить его за ноги и прижалась всем телом. Он ощущал исходившее от нее тепло, чувствовал прикосновение налитых грудок, и с каждым мгновением проклятый предатель набухал все больше и больше. Поэтому Уоррик стал лихорадочно молиться, чтобы она не соврала и действительно была девственницей, достаточно неопытной, чтобы ее планы потерпели крах.
Женщина распласталась на нем, все еще крепко держась за его бедра на случай, если он попытается снова ее сбросить. Уоррик тихо застонал. Но было поздно: она успела надежно усесться, и он тверд как сталь. Оставалось совсем немного…
Жар. Обжигающий жар и влага. Почему ее расселина не оказалась сухой и неподатливой? Почему?..
Тихий плач пронзил его, как пикой, хотя этого следовало бы ожидать. Она все еще не сумела вобрать его целиком, и все старания вызывали новую боль. Безумное дикое удовлетворение захлестнуло Уоррика. Значит, она в самом деле невинна, и страдания скоро побудят ее отказаться от гнусной затеи.
Разумеется, один мощный выпад, и с ее невинностью будет покончено, однако он оставался недвижим. Правда, ее грот был таким маленьким и восхитительно тесным, что желание вонзиться в нее становилось почти непереносимым, но он быстро задушил его. Пусть подлого предателя ничем не усмирить, но остальные части тела пока ему повинуются.
Уоррик снова услышал горестный вскрик, на этот раз более громкий, и открыл глаза, чтобы насладиться ее муками. Слезы струились по бледным щекам, сапфировые затуманенные глаза, полные боли, смотрели куда-то вдаль. Но Уоррик совершенно забыл, что она совсем голая.
Такая изящная, миниатюрная, однако прекрасно сложена, с упругими полными холмиками и узенькой талией. Прикосновение ее бедер, трепет великолепных грудей, ощущение теплых глубин, вместивших лишь половину его естества, но сжимавших его, подобно тугим ножнам, было последней каплей. Уоррик не выдержал. Кровь прилила к сердцу и к той части тела, которая не слушалась ни доводов рассудка, ни угроз, и восставший стержень легко пробил последний барьер, отделявший девушку от женщины, хотя его владелец по-прежнему не шевельнулся.
Ровена жалобно вскрикнула и обмякла, приняв грозный меч до самой рукояти. Уоррик стиснул зубами кляп, напряг мышцы, но оставался на месте, пытаясь превозмочь безумные порывы. Он истово молился, чтобы Господь лишил его мужской силы. Уоррик никогда не сопротивлялся чему-либо с такой страстью, никогда так горячо не хотел чего-то, противного воле и разуму.
Женщина стала двигаться, сначала нерешительно, неуклюже. Боль все еще не отпускала ее, слезы лились ручьем, но губы были упрямо сжаты. Она так тяжело дышала, что легкий ветерок шевелил волосы на его торсе, добавляя новые мучения к уже испытываемым. И Уоррик понял, что потерпел поражение. Он в последний раз попытался скинуть ее, почти радуясь боли в руках и ногах, но она все знала, черт возьми, и вцепилась в него как репей. А через минуту и ему стало все равно. Уоррик словно обезумел, ведомый примитивным первобытным инстинктом, и со стоном отдал ей свое семя, чувствуя при этом лишь небывалое, невероятное, ослепительное облегчение.
Будь она проклята, проклята, проклята!
Глава 9
– Я рада, что это был ты.
Уоррик никогда не забудет этих слов и не простит. В последующие дни, лежа на постели и гремя кандалами, он вспоминал их снова и снова.
Когда все было кончено, она без сил рухнула на него, заливаясь слезами. Женщина явно не получила никакого удовольствия от их соития, зато добилась чего хотела. И прежде чем покинуть комнату, нежно коснулась его щеки и прошептала:
– Я рада, что это был ты.
После этого его ненависть разлилась, словно река в половодье.
Вскоре в каморку скользнула ее служанка, чтобы смазать и перевязать раны. Немолодая женщина сокрушенно поцокала языком, но бережно смыла кровь и позаботилась о незажившем рубце на затылке. Уоррик позволил ей хлопотать над ним. Потрясенный и опустошенный своей неудачей, он уже не интересовался, что с ним будет. И даже не взглянул на мужчину, явившегося, чтобы полюбоваться еще не засохшим на его чреслах семенем.
– Она сказала, что ты посмел противиться ей. Мне стоило бы прикончить тебя за то, что ты украл у нее!
Он повернулся и вышел. Больше Уоррик его не видел, но неосторожно брошенная фраза многое открыла. Теперь Уоррик знал – в живых его не оставят. Его похитили не из-за выкупа. Им нужно дитя, которое, вероятно, уже зародилось в чреве девушки. Кроме того, он понял, что мужчина ревнует и с радостью покончит с соперником, когда надобность в нем отпадет.
Однако он по-прежнему оставался равнодушен к своей участи. И даже не испытывал стыда и унижения, когда Милдред кормила его, умывала и помогала облегчиться прямо тут, на постели. Уоррик не проронил ни слова, когда она перед кормлением вынула кляп. Вялость и апатия владели им до той минуты, пока в комнате вновь не появилась девушка. Только тогда он понял, что, должно быть, снова настала ночь. В каморке не было окон, и он представления не имел, какое сейчас время суток. Но вмиг ожил. Ярость доводила его до безумия. Уоррик принялся рваться с такой злобой, что повязки сползли, а оковы врезались в истерзанное тело.