Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Нахмурив круглый загорелый лоб, Николенька осторожно уселся на краешек дивана. Он поджал полные длинные ноги и выжидательно смотрел на отца. Демидов залюбовался сыном. Стройный, крепкий, с выпуклыми темными глазами, он многим напоминал Никите Акинфиевичу деда – тульского кузнеца.
– Хорош! Демидовская кость! – не утерпел и похвалил сына больной. На мальчугане были надеты короткие бархатные штаны и камзолик коричневого цвета, плотно обтягивавший его крупное, слегка полное тело, на груди – белое кружевное жабо. «Настоящий барин, дворянин! – с одобрением подумал Никита, и чело его омрачилось: – Жаль, не дожила Александра Евтихиевна до сих дней. Полюбовалась бы детищем!» Он вздохнул и, построжав, сказал сыну: – Видишь, немощен я стал. На сей раз по благости Бога выберусь из беды, но курносая все же не за горами сторожит меня. По всему видать, отгулял я свое, а у тебя на уме только шалости. Помни, сын, ты мой единственный наследник и на тебя теперь все упования, не только мои, но и рода демидовского. Все, что не довелось завершить мне, сделаешь ты! Пора к делу ближе стать. Экий ты великовозрастный стал, прямо жених! – с искренним любованием вырвалось из уст старика.
Он многозначительно замолчал, собираясь с мыслями. Николенька между тем егозил на диване; его нежный сыновний порыв давно уже остыл: затхлый воздух комнаты, лекарственные запахи были ему не по душе и гасили его шальную радость. Он недовольно, слегка брезгливо морщил нос, стараясь почтительно смотреть в глаза отцу.
– Вы что-то хотели сказать, батюшка? – нетерпеливо напомнил он больному.
– Да, да, сказать! – перебирая сухими скрюченными пальцами по голубому атласному одеялу, сказал Демидов. – Селезень, ты здесь? – повысил он голос и властно посмотрел на приказчика, ожидающе вытянувшегося у двери.
– Здесь, Никита Акинфиевич, и слушаю вас, – негромко отозвался Селезень. – Вам шибко говорить вредно!
– Подойди сюда поближе да слушай, холопья душа! – сурово сказал Демидов. – Сына моего и наследника настала пора приучать к делу. Отыщи разумного мастерка, пусть пройдет с ним все доселе известное в нашем искусстве. Искони Демидовы знали добычу руд, плавку их, изготовление железа. Пусть и он, Николай Никитич, до всего доходит сам. Пора! А мисс Джесси пусть с годок поживет у нас в имении… Все… А ты можешь идти! – обратился он к сыну и одними глазами улыбнулся.
Николенька вскочил и вихрем вырвался из кабинета. Скользя по навощенному паркету, он пронесся по залу и через широко распахнутые двери выбежал на куртину. Там, подняв голову, стояла англичанка и восхищенно любовалась пухлыми облаками, величественно-медленно плывущими по синему-синему небу. Завидя шумного питомца, она закатила под лоб глаза и томно вздохнула:
– Ах, Николенька, давай будем любоваться природой! Мы будем сейчас немного благоразумны: вот хороший дорожка, и мы пойдем взад и вперед по ней и будем глубоко дышать и смотреть на облака и на вот эти цветочки и думать о чудесный божий дар – природа!
Молодой Демидов скорчил постную гримасу, отмахнулся.
– Ну вас, мисс Джесси! – Он взвизгнул и резвым жеребенком побежал вокруг куртины.
– Странно, очень странно! – глядя ему вслед, укоризненно сказала англичанка. – Я никак не предполагала, что ты не любишь природу. Ты совсем равнодушен ко всему этому!
– Люблю! Люблю! Не равнодушен! – закричал весело Николенька. – Только вы мне надоели!
Зоркими глазами Николенька заметил на плотине рыжую девчонку, разбежался, подпрыгнул и с визгом одним махом пронесся через клумбу и помчался по дороге к пруду. В минуту он почти настиг рыжую, но, заметив барчонка, стройная и проворная дворовая быстро вильнула и скрылась в тальнике. Молодой Демидов следом за ней вломился в зеленую чащу.
Мисс Джесси долго смотрела на колеблющиеся тонкие вершинки тальника, потом огорченно вздохнула:
– Боже мой, что только будет с ним! В мальчике говорит плебейская кровь. Фи, с какими людьми он ведет знакомство! – Она презрительно передернула худыми плечами и, горделиво вскинув голову, пошла к террасе.
3
Николенька нисколько не унывал оттого, что с отцом случился удар. Только теперь, в дни болезни Никиты Акинфиевича, он почувствовал истинную свободу. Его порывистый, страстный и необузданный характер не знал границ, только один строгий и крутой на руку отец мог сдержать его порывы. Сейчас эта преграда пала: батюшка второй месяц недвижим лежал у себя на диване.
Совсем недавно Карл Карлович разрешил открывать ставни, и голубой летний день, смотревший в окна кабинета, бодрил Демидова. Его слух привычно ловил знакомое ритмичное дыхание завода. Изредка в окно доносились крики дворовых, а среди них выделялся резкий буйный голосок сына, от которого у Никиты Акинфиевича теплело на душе. В эти часы душевного покоя он чувствовал, как в его огромное костистое тело вновь возвращается жизнь. И с постепенным приливом сил Демидов вспоминал давно минувшее: свою первую любовь – золотоголовую горячую полячку Юльку, горемычную Катерину, итальянку Аннушку и горькую судьбу Андрейки.
«Все, все отошло, словно в туман уплыло! – грустно думал он. – Много бед и крови… Ох!» – тяжко вздыхал он, беспокойно ворочаясь на постели.
А в эти часы печальных отцовских раздумий сынок куролесил среди дворовых. Мисс Джесси оставалась в одиночестве и подолгу сидела у распахнутого окна своей горенки, в которой в давние годы томилась Юлька. Молодой Демидов бушевал в нижних хоромах. Однажды в послеобеденный час, когда грузно набившая утробы дворня вместе с приказчиком находилась в дремучем сне, Николенька прокрался к рыхлой, толстой стряпухе и густо вымазал ее лицо сажей. Только что пробудившийся от обуревавшего крепкого сна приказчик Селезень скричал подать квасу. Почесываясь, стряпуха вышла из каморки.
– Свят, свят, с нами Бог! – оторопело пятясь к двери, закрестился приказчик. – Анчутка! – заорал он.
На крик набежали дворовые и со страхом пялили глаза на стряпуху.
– Да вы сдурели, что ли? – сердито сверкая белками глаз, закричала она.
– Господи Боже, Твоя воля, никак, это голос Домахи? – все еще не веря своим глазам, ахали дворовые. Толстопятая горничная девка сбегала в барские покои и принесла серебряный поднос.
– На-кось, взгляни на себя! – предложила она, подставив под круглое лицо стряпухи зеркальный металлический лист.
– Ахти, худо мне! – взглянув, вскрикнула стряпуха и стыдливо закрыла лицо передником. Она бросилась к рукомойнику, мылась, терлась и вся кипела от нахлынувшего гнева. Через распахнутые окна кухни, в которой жаром дышала раскаленная печь, донеслись озорные крики молодого Демидова.
– Ах он, пакостник! Ах бесстыдник! – вскричала баба и кинулась во двор, где шумели чем-то встревоженные куры.
Там, среди площадки, вертелся Николенька с зажатым между коленями пестроперым петухом и щипал из него перья. Сильный и злой певун не поддавался озорнику. Хрипя, дергаясь, он вырвался из разбойничьих рук Николеньки и не струсил, не убежал, а взлетел на спину своему тирану и стал клевать его в затылок. Втягивая голову в плечи, стараясь смахнуть с себя злобную птицу, молодой Демидов побежал по двору. Но прославленный по всему заводу бесстрашный петух-забияка так вцепился острыми шпорами в бархатный камзольчик, и так сильно бил крыльями, и так упорно и больно продолжал долбить в спину, в плечи, в затылок, что Николеньке на самом деле стало страшно. Он не удержался и закричал на весь двор:
– Ка-ра-у-ул!
– Что? – ехидно ухмыльнулся в седую бороду Селезень. – Нашла коса на камень? Этот, братец, петух на весь петушиный народ разбойник! – Приказчик схватил метлу и бросился оборонять молодого Демидова.