Всего за 159 руб. Купить полную версию
– В этом краю охотнику не требуется большого искусства, – возразил старик и оглядел сильную и энергичную фигуру юноши, небрежно, но не без изящества опершегося на ружье. – Чтобы брать божью тварь в капкан или сеть, нужна скорее хитрость, чем отвага; я стар и должен заниматься этим делом! Но такой молодец, как ты, мог бы как будто выбрать для себя промысел получше.
– Я? Да я ни разу в жизни не поймал в ловушку ни увертливую норку, ни ловкую ныряльщицу выдру, хотя, признаться, мне не раз случалось подстрелить бурую чертовку, хоть и неумно расходовать на нее порох и свинец. Нет старик, ни за чем, что ползает по земле, я не охочусь.
– Чем же ты, друг, добываешь свой хлеб? Мало пользы человеку забираться в эти края, если он отказывает себе в законном праве охотиться на полевого зверя.
– Ни в чем я себе не отказываю. Перейдет мне дорогу медведь, и он у меня тут же превратится в мишку с того света. Олени знают мой запах. Ну, а буйволы – я больше уложил быков, незнакомец, чем самый здоровенный мясник во всем Кентукки.
– Так ты умеешь стрелять? – спросил траппер, и скрытый огонь замерцал в его глазах. – Твердая у тебя рука и верный глаз?
– Рука как стальной капкан, а глаз быстрее дроби. Хотел бы я, чтобы сейчас был жаркий день, дедушка, и над нашими головами тянулся к югу косяк другой черноперых уток или здешних белых лебедей, а ты или Эллен облюбовали бы самого красивого в стае – и ставлю свою добрую славу против рога с порохом, что через пять минут птица повисла бы вниз головой, да не иначе как с первой же пули. Дробовик я не признаю! Никто не скажет, что видел меня с дробовиком в руках!
– Парень хороший! Сразу видно по повадке, – одобрительно молвил траппер, обратившись к Эллен и как бы желая ее подбодрить. – Не побоюсь сказать: можешь и дальше встречаться с ним – худа не будет. Скажи ка мне, малый: а случалось тебе всадить пулю между рогов скачущему оленю?.. Гектор! Тихо, песик, тихо! У собаки при одном упоминании дичины разгорается кровь. Случалось тебе уложить таким манером оленя на полном скаку?
– Ты еще спросил бы: «Едал ли ты в жизни мясо?» Я иначе и не бью оленя, старик, разве что подберусь к нему спящему.
– Да, да, у тебя впереди долгая и счастливая жизнь – и честная! Я стар и, кажется, могу добавить – одряхлел и проку от меня никакого, но, если бы дано мне было наново избрать для себя возраст и место – как то никогда не бывало во власти человека и быть не должно, но все же, когда бы дали мне такое в дар, – я назвал бы: двадцать лет и лесные дебри. Но скажи мне: куда ты сбываешь меха?
– Меха? Да я в жизни своей не убил оленя ради шкуры, ни гуся ради пера! Я их при случае стреляю на еду или чтоб рука не потеряла сноровку; но, когда голод утолен, остальное получают волки прерии. Нет, нет, я держусь своего промысла: им я зарабатываю больше, чем дали бы мне все меха, сколько бы я их ни сбыл по ту сторону Большой реки.
Старик призадумался и, покачав головой, продолжал:
– По здешним местам я знаю только одно прибыльное занятие…
Не дав ему договорить, юноша поднес к глазам собеседника висевшую у него на шее жестяную фляжку. Затем отвинтил крышку, и нежный запах чудеснейшего цветочного меда защекотал ноздри траппера.
– Значит, бортник! – заметил тот с живостью, показавшей, что этот промысел ему знаком. – Поглядеть – горячий человек, а вот же избрал для себя такое мирное занятие!.. Да, – продолжал он, – за мед в пограничных поселениях платят хорошо, но здесь, в степных краях это, сказал бы я, сомнительное дело.
– Скажешь, нет деревьев, негде пчелам роиться? Но я что знаю, то знаю; вот и подался миль на полтысячи подальше на запад, чем другие, – за добрым медом! А теперь, когда я удовлетворил твое любопытство, старик, отойди ка ты в сторону, покуда я скажу, что хотел, этой девице.