Савва Георгиевич никогда не включатся с ходу з чужой разговор, а настороженно внимал ему, как если бы в комнате звучал непонятный язык. Он долго постигал суть самой примитивной беседы, потому что мысли его были далеко. «Человек одной страсти! – говорила мама. – Он не просто живет физикой, – он с нею не расстается!»
– Мы, как и вы, родились весной, – снайперски точно подметил я.
– Уж лучше бы не вспоминал, – через стол, одними губами шепнула мама.
И стала наполнять тарелку Саввы Георгиевича.
Я встал и провозгласил тост за маму и отца, которые «подарили нам жизнь». Взрослые выпили шампанского, а мы, уже девятиклассники, воду с дошкольным названием «Буратино».
Владик задергал не носом, а всем телом: я впервые опередил его. Этого не случилось бы. если б между нами не сидела Ирина. Мой близнец хотел сказать что-нибудь более умное, чем сказал я. Он этого так сильно хотел, что ничего придуматься не могло.
Савва Георгиевич погрузил пятерню в густую мятежную шевелюру и, продолжая думать о чем-то своем, рассеянно провозгласил тост за наше с Владиком будущее. Помолчав, он высказал мысль, которая волновала его, ибо я уже был с нею знаком:
– Если б можно было предвидеть, какое у него, у этого грядущего, будет лицо… Никто и никогда не сумеет заложить программу в самую своенравную машину, именуемую личной человеческой жизнью.
Владик все медлил.
Мне очень хотелось, чтобы тост его поскорее родился. Ирина почувствовала это и шепнула мне:
– Ты – раб его зависти.
– Почему?
Вместо ответа она поднялась.
Вилки и ложки за столом онемели: так же, как немели наши перья, тетрадные страницы, если Ирина выходила к доске.
– Мы в доме научных работников, – сказала она. Дом наш действительно так назывался. – Пусть это будет доброй приметой, и мы тоже посвятим себя именно ей… Науке!
Ее вдохновляло присутствие члена-корреспондента. На географическом лбу Саввы Георгиевича увеличилось количество рек и меридианов: он спросил, в чем именно Ирина видит свое призвание.
– В молекулярной физике, – ответила она так спокойно, что все в это поверили.
Владик ничего не видел и не слышал: он придумывал тост.
Савва Георгиевич сказал, что без таких людей, как мама и отец, члены-корреспонденты ничего ровным счетом не стоят. Он не первый раз высказывал эту идею.
И всегда мне казалось, что он имел в виду одну только маму, а отца приплюсовывал для приличия.
– Можно позвонить по телефону? – коснувшись губами моего уха, спросила Ирина.
– Телефон на кухне. Я провожу тебя.
– Вы куда? – бдительно осведомилась мама.
– Позвонить, – сказал я.
На кухне я забыл, зачем мы пришли.
– Ирина…
– Что? – спросила она.
Я, содрогаясь от нерешительности, положил руку ей на плечо. И в ту же минуту ощутил боль в ноге. Она была неожиданной и колкой.
Я вскрикнул, обернулся… Лучший друг человека приготовился схватить меня за ногу еще раз.
Ирина отреагировала с мгновенностью опытного шофера, увидевшего опасность: она присела и шлепнула пуделя.
– Не вмешивайся в чужие дела! – Сидя на корточках, она подняла на меня свои изумрудные глаза: – Охраняет от посягательств.
В дверях раздался голос моего близнеца:
– Уединились?
– Не совсем, – ответила Ирина. – С нами – Лучший друг человека.
В старости нелегко отрекаться от своего возраста и постоянно быть «в форме». Эта чужая форма, как чужая одежда, неудобна, где-то стискивает и жмет. А Марию Кондратьевну, я чувствовал, она могла задушигь. Нашей классной руководительнице хотелось под тяжестью лет пригнуться, а она выпрямлялась. Ей хотелось постоять, передохнуть на плошадке между этажами, а она преодолевала школьную лестницу одним махом. Преодолевала себя… Чтобы директор не думал, что ей пора расстаться и с этой лестницей, И с этими коридорами, и со всеми нами.