Владик выходил из себя, даже если существа женского пола чем-нибудь выделялись.
Зеленые глаза Ирины спрашивали нас обоих: «Что, скисли, родственнички?» Впрочем, «родственничком» она стала называть только Владика, да и то в разговоре со мной. Держалась она так независимо, что классная руководительница, физичка Мария Кондратьевна, сказала:
– За успеваемость я теперь отвечать не могу.
Она сказала это доверительно и только мужской половине, чтобы предупредить ее об опасности. У Марии Кондратьевны был такой метод: говорить все, что она думает. По ее убеждению, учительская откровенность не могла превзойти сообразительности учеников и открыть им что-либо новое. В данном случае ей не хотелось, чтобы каждый из нас постепенно превращался в беднягу Хозе. Но остановить этот процесс классная руководительница оказалась не в силах.
– Не ученики, а вздыхатели, – констатировала она. Исключение, как мне казалось, составлял только Владик. Чужой успех нервировал моего близнеца. Если бы можно было приобрести черные, смоляные завитки на щеках, он бы принялся копить деньги.
Я неожиданно вспомнил о том, что в детском саду меня называли «добрым молодцом». Распрямился, сходил в парикмахерскую. Ирина первая заговорила со мной:
– Хочешь послушать лекцию о микрочастицах?
– Хочу… А где?
– В университете. Там есть школа начинающих физиков. Можно поступить. Ты согласен?
– Вместе с тобой? Согласен!
– Физика – моя жизнь.
– Скажи об этом Марии Кондратьевне, – посоветовал я. – Порадуй ее!
Нашей классной руководительнице было за шестьдесят, и она говорила, что умрет на уроке. Даже больная, Мария Кондратьевна дотаскивалась до школы: как бы не подумали, что она нетрудоспособна и ей пора отправляться на пенсию!
Мы тоже хотели, чтобы наша классная руководительница преподавала физику до последнего своего дыхания. Но директор школы относился к старым учителям настороженно.
– Хворают, хворают… – ворчал он на педагогических заседаниях, о чем нам тут же становилось известно.
– Когда-нибудь болезни ему отомстят, – сказала Ирина.
Из эстетической гордости класса Ирина постепенно превращалась и в гордость физико-математическую: ее способности к точным наукам поражали учителей.
Но успеваемость мужской половины нашего коллектива начала увядать: любовь вдохновляет на подвиги, требующие отваги и безрассудства, но просветлению рассудка и его напряжению она не способствует.
– Завоюй уж ее окончательно! – посоветовала мне Мария Кондратьевна. – Спасешь класс: все будут знать, что она другому отдана, и перестанут отвлекаться. К тому же ты… – Она подмигнула. – Оставишь позади своего близнеца! Я за вами давно наблюдаю. Подмял он тебя, подмял. Не способностями, конечно, а характером. Я бы, например, давно выдвинула тебя на физическую олимпиаду. Но ведь ты потребуешь, чтобы сначала выдвинули его. Уступать очередь надо лишь старикам. Но я и то не люблю, когда уступают…
Вскоре я узнал, что главным кумиром Ирины является Савва Георгиевич.
– Я бы хотела учиться у него. Это Гигант!
– И бывший Мамонт, – добавил я.
– Откуда ты знаешь об этом прозвище?
– Он живет в нашем подъезде.
– И ты видишь его? Чернобаева?!
– Каждый день.
– Это правда?!
– Честное слово.
– Познакомь меня.
Поскольку Савве Георгиевичу шел пятьдесят шестой год, я согласился.
Я знал, что у члена-корреспондента четыре комнаты. Убирать их приходила какая-то женщина, а мама ею руководила. Возвращаясь из магазина или с рынка, она оставляла одну сумку дома, а с другой поднималась на четвертый этаж.
– Служение таланту никого не может унизить, – объяснял нам с Владиком отец. – Отрывать его от науки на хозяйственные дела – преступление.
Мама знала английский язык и иногда делала для Саввы Георгиевича переводы.