Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
Выстраданный стих, пронзительно унылый
Ударит по сердцам с неведомою силой.
Мне кажется, что к лирике Толстого вполне подходят слова его же стихотворения:
Словно падает жемчуг
На серебряное блюдо.
Мы, можем сказать ему его собственными стихами:
Твоя же речь ласкает слух,
Твое легко прикосновенье
Как от цветов летящий пух,
Как майской ночи дуновенье.
Чрезвычайно характерны по уравновешенности лежащего в их основании мотива три маленькие лирические пьесы Толстого. Во-первых, это «Вздымаются волны, как горы»: поэт видит ладью, которая то взлетает к небу, то падает в бездну, и говорит ей:
Не верь же, ко звездам взлетая,
Высокой избранника доле.
Не верь, в глубину ниспадая,
Что звезд не увидишь ты боле.
Он уверен, что душа, это взволнованное страстью море, придет в свой законный уровень. В двух других пьесах того же характера Толстой сравнивает свою душу с морем. Он находит в жизни души моменты, когда ей бывает сродни шумящее море и когда она напоминает море спокойное состояние деятельно-страстное и созерцательное. Замечательна в Толстом эта способность как-то сбоку взглянуть на свое сердце, не переживать в поэзии чувства и страдания, а описывать их переживание и сладить, как в душе сменяются
Надежд и отчаяний рой,
Кочующей мысли прибой и отбой,
Приливы любви и отливы.
Сознание необходимости гармонического равновесия в душевных состояниях заставляет его спокойно уверять, что не надо верить «отзыву любви», как ее прекращению. Равновесие восстановится в силу стихийного закона гармонии, который властен над его душой, как властен над океаном, звездой и песчинкой. Далеко не всякий поэт обладал этой могучей объективностью трезвого ума, для которого собственная жизнь часто представлялась даже не живой сменой живых волнений, а каким-то «золотым переплетом от беспечной удали к заботам». Не у всякого думы, как у Толстого, с завидным постоянством
Ткут то в солнце, то в тумане
Золотой узор на темной ткани.
Бессознательно и ревниво бережет он свое душевное равновесие; вид моря, которое, несмотря на весь свой видимый хаос и бурность, подчиняется таким строгим законам, склонен его особенно успокаивать. Для него бурное море это периодически взволнованная душа, похожая на его душу, и на всякую человеческую душу. Не грезится ему при взгляде на волны, что это тоскует какое-то сердце, у которого оторвали от взоров созерцание неба и Бога (вспомните «Море» Жуковского), не грезится ему, как Байрону и Пушкину, «свободная стихия» мрачная, сурово-решительная и ничему не повинующаяся Толстой, смотря на бегущие и сменяющиеся волны, приходит к утешительному выводу:
Что же грустить, коли клин вышибается клином.
Как волна сменяется новой волной.
Сознание необходимости и неизбежности гармонической смены настроений, а часто и положений в человеческой жизни, художественное стремление к красоте, гармонии, равновесию, вовсе не приводят поэта, к состоянию равнодушия и безразличности. В очаровательной маленькой пьесе автор представляет свое пылкое сердце в виде раскаленного железа, брошенного в холодную воду светских отношений, и объявляет благородную решимость:
Буду кипеть, негодуя тоской и печалью
Все же не стану блестящей, холодною сталью.
Далеко не всегда удается нашему поэту в лирической пьесе, которая часто увековечивает минуты, выйти из состояния колебаний и сомнений. В стихотворении:
В совести искал я долго обвиненья
он говорит, что напрасно силится согласить, что несогласимо; каждый звук в окружающем мире звучит ему неясным упреком, и напрасны все хлопоты ума:
Горестная чаша не проходит мимо,
Ни к устам зовущим низойти не хочет.
Но чаще и охотнее отвечает поэт в своих песнях те моменты, когда состояние сомнения разрешается:
Пришла пора и вы воскресли вновь:
Мой прежний гнев и прежняя любовь.
Рассеялся туман и, слава Богу,
Я выхожу на старую дорогу.
В одной пьесе он в нерешимости:
Которому ж голосу отповедь дам?
В сомнении рвется душа пополам.
Но где же прямая, святая дорога?
Это состояние нерешимости переходит в желание следовать за тем голосом, который немолчно и повсюду говорит с ним на родном языке и манит сильнее всех других. Замечательнее всего в этом отношении является одно из последних лирических произведений Толстого: оно изображает блаженное состояние души, испытанное им раз в полудремоте. Поэту кажется, что он летит без крыл, что, поднявшись в воздухе, он переходит в один неудержимый порыв с природою; ум его остается трезвым и чуждым восторга, но сам поэт как бы умер для тревог и, взамен этого, ожил в сознании бытия. Дуновенье листьев шепчет поэту, что он находит, таким образом, разрешенье старинной задачи:
То творчества с покоем соглашенье,
То мысли пыл в душевной тишине.
Стремлением к гармонии и равновесию объясняется часто, мне кажется, и форма стихотворений Толстого. В ней очень обыкновенны параллелизмы. Вспомним: «Грядой клубится белою, над озером, туман», «Деревцо мое миндальное», «Острою секирой ранена береза», «Не верь мне, друг, когда, в избытке горя», «Не спящих солнце, грустная звезда» и др.
Особым видом параллелизма является и прекрасное стихотворение из Гервега, сопоставляющее смерть в неорганическом и в органическом мире.