Всего за 529 руб. Купить полную версию
Я написал главу «Гаргантюа» это было прозвище, которым Домье наградили в тюрьме Сент-Пелажи, куда он попал за карикатуру на Луи-Филиппа. Как мне тогда казалось, написал блестяще. Настолько блестяще, что за переливами эффектных деталей, метафор и сравнений (цилиндр на голове героя был назван «шатким символом его респектабельности»), исторических анекдотов и небрежного саркастического острословия смысл и логика повествования решительно потерялись, а авторская индивидуальность в той мере, в какой вообще существовала, растворилась в прямой подражательности. Это не было совсем уж плохо. Было написано, что называется, «как у всех», в меру интеллигентно, претенциозно и совершенно имперсонально; как говорила про подобные тексты Анна Ахматова «перевод с неизвестного».
Но в конце концов со мною заключили договор и выплатили огромный, по моим меркам, аванс. Звездный час моей литературной карьеры!
Начав писать о Домье, я впервые по-настоящему не то чтобы погрузился рухнул в реальную и подробную историю Франции, о которой имел до того совершенно дилетантское, детское, почерпнутое главным образом из беллетристики представление. Собственное невежество было унизительно, но осознание его оказалось плодотворным. Никогда не читал я так много, настойчиво и серьезно. У меня хватило ума не отказаться от перечитывания художественной литературы: в прежде мало мне интересной ранней повести Бальзака я отыскивал бесценные подробности парижского быта 1830-х годов, в памфлете Гюго «Наполеон Малый» политические суждения и оттенки идей, которые не отыскать было в пространных исторических монографиях.
В Публичной библиотеке вновь и вновь листал номера «Карикатюр» и «Шаривари» с литографиями Филипона и самого Домье это было в совершенно прямом смысле слова прикосновение к истории. Все надо было расшифровывать, догадываться, искать ответы на самые простые вопросы. Взять газету «Карикатюр» ее редакция располагалась в галерее Веро Дода. Что это, почему галерея? На старой гравированной карте Парижа узкий проезд или проход за Лувром. Потом отыскал репродукцию старой гравюры; оказывается, это нечто вроде пассажа с магазинчиками по сторонам, с витринами, где выставлялись свежие номера газет. Это теперь, бывая в Париже и проходя по опустевшей сумеречной галерее, где не слышно ни голосов, ни шагов, где почти не осталось магазинов, можно легко вообразить веселый шум былого модного пассажа ведь столько уже читано, видено, что называется, реконструировано в воображении, да и сохранившие былое оживление другие пассажи, скажем «Панорама» или пассаж Шуазель, помогают вообразить минувшее. Другой стала жизнь, но то, книжное знание его не сравнить ни с чем, у него вкус и запах старых, пропыленных книг, вкус рабской молодости и воспаленных мечтаний, взраставших, как выражались когда-то, «в тиши библиотек».
Не смея мечтать, что мои робкие грезы сбудутся, теперь я старательно создавал Париж в «картинном зале души» (Гессе), тем паче что теперь этот мнимый город становился вполне реальным и необходимым материалом для старательно сочиняемой книжки. Я действительно прочел целую библиотеку (отчасти уже и по-французски), штудировал по старым планам и путеводителям топографию города, порою мне казалось, что я и в самом деле представляю его себе. Нет, конечно, то была лишь странная смесь информации, придуманных или додуманных картинок и главное слов, фраз, бесконечных литературных реминисценций. От глубоких и тонких до самых банальных.
Я не дерзал думать (и все же думал, мечтал), что мое перо, тогда изысканное и виртуозное до смешной наивности, моя романтическая, суетная и инфантильная привязанность к Парижу смогут когда-нибудь соединить мою профессиональную жизнь с Францией.
Работа стала это действительно так! куда большим праздником, чем договор, аванс и прочие прекрасные события. Я, повторюсь, постоянно ощущал себя и исследователем и писателем вместе. Моя китайская авторучка (ее еще по-старому отвинчивающийся колпачок был матово-металлический и с золотистым зажимом) со сверхмодными тогда зелеными, жидковатыми почему-то чернилами меленько выписывала строчки «художественного» текста:
В начале осени 1816 года почтовая карета линии Марсель Лион Париж совершала свой обычный путь в столицу. Позади остался по-летнему знойный Прованс. Дорога тянулась над песчаными берегами Роны. Пятерка сильных лошадей бежала крупной рысью, увлекая за собой тяжелый грохочущий экипаж. Желтый кузов скрипел и раскачивался на старых рессорах. Внутри кареты пахло пылью, кожей, конюшней
Сколько общих мест и стертых метафор в этом начале книги и сколько с трудом найденных в старых текстах и альбомах подробностей! Цвет почтовой кареты, ее маршрут, число лошадей в упряжке все это надо было где-то разыскать. Мало того что я никогда не бывал за границей вообще и во Франции в частности, я и не смел мечтать, что когда-нибудь туда попаду. Тогда показалось бы дикой сама мысль, что в Париже может быть плохо, что там может болеть зуб или заедать тоска. Сейчас, когда я пишу о тех далеких днях осени 1961 года, я побывал уже в Париже неловко[4] признаться множество раз, о чем не просто не смел в те далекие годы мечтать, но и мысль о чем-либо подобном не могла и присниться. Тогда я сам и создавал свой Париж Париж Дюма, прочитанного за печкой в эвакуации.