Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Отец сел. Начал турок спрашивать, откуда он и как его имя. И что́ отец скажет, он все ему: «Так, хорошо, очень хорошо!» И потом еще раз спросил у него, как его имя, чтоб он повторил. Отец сказал ему, и показалось отцу, что джелат как будто иначе взглянул на него.
А есть у тебя братья? спросил потом турок.
Отец сказал, что есть два брата.
А где они?
Один в Греции, а другой умер.
А который умер, чем занимался, где жил?
Отец сказал ему и об этом.
А в Софье не жил твой брат?
Вспомнил отец, что он долго жил и в Софье и хан там держал.
А никогда он ничего тебе не рассказывал про этот хан или про каких-нибудь людей?
Не помнил отец; однако нарочно стал будто припоминать, чтобы хоть минутку еще на этом свете прожить. Измучился наконец, и слезы у него из глаз потекли, и сказал он турку:
Не спрашивай у меня больше ничего; ага мой эффенди мой. Я в твоей воле и припомнить я больше ничего не могу; у меня одна память о бедной жене моей и моих сиротах несчастных!
А ты расскажи мне, говорит турок, кто на тебя эту клевету выдумал?
Отец повторил ему то, что́ сказал паше.
А ты мне скажи, чорбаджи, говорит тогда турок, рад ведь ты был, когда ваши московские сюда пришли и Тульчу забрали и Силистрию осадили. Ты мне, чорбаджи, правду говори только и меня ты не бойся.
Что́ ж, я тебе скажу, ответил ему отец, вера у них с нами одна
Это ты хорошо говоришь, чорбаджи. И вижу я, что ты человек не лживый, а прямой и добрый. Все, что́ ты сказал, все правда. Сиди здесь, я скоро вернусь, а ты сиди и не бойся.
Вышел турок и запер отца снаружи. Долго ждал отец и молился. Наконец турок вернулся и смеется:
Иди с Богом, куда хочешь. И лошадь твоя здесь. Да скачи скорей, чтобы тебя не вернули. И уезжай потом куда-нибудь подальше и от нас, и от русских.
Не верит отец и подумать не знает, что́ такое случилось. И сказал он аге этому:
Ага мой, не могу я с этого места тронуться, пока не узнаю, за что́ ты меня так милуешь.
А вот за что́, говорит ему турок. За то, что весь ваш род люди хорошие, других милуете и вас надо миловать.
Слушай, говорит, садись на коня. Я сам тебя до другого села провожу, никто тебя не тронет.
И рассказал отцу, что тот отцовский брат, дядя мой, который хан держал, его брата спас и кормил.
Ехали долго вместе, около часа, и ага ему историю брата рассказывал.
Дядя мой держал хан около Софьи; а брат этого турка был учеником налбанта[5] в самой Софье. Он был молод и красив. У паши, который тогда начальствовал в Софье, была возлюбленная христианка; жила она в своем домике на предместье, не далеко от того хана, где молодой Джемали лошадей ковал. Любил Джемали наряжаться и щеголять на диких и злых жеребцах. Случалось часто, что он мимо соседки в пестрой одежде скакал: и не знал, что она всегда на него из-за решетки в окно глядела.
Потом нашла она случай познакомиться с ним, нанимала тележку в их хану; кисет ему вышила и велела одной старушке ему передать. Эта же старушка сказала ему:
Джемали-ага, госпожа моя велела тебе сказать, что она тебе табаку хорошего хочет дать из окна вечером; она тебя очень жалеет и говорит: какой юнак, на бейопуло[6] больше похож, чем на простого человека!
Так узнали они близко друг друга и впали в грех, говорил отцу тот турок. Узнал и паша. Тогда было все проще в Турции, и погибнуть было легче, но легче и спастись. Схватили Джемали в саду у христианки молодой и привели в конак.
Ты кто такой? закричал грозно паша, что по ночам в чужие дома заходишь; и через стены лазаешь? Кто ты такой, собака, скажи?
Мы иснафы, паша, господин мой, иснафы мы, самим вам это известно.
Паша покраснел и закричал:
Пошел вон, осел!
В чем же тут секрет был, что паша смутился? Иснафами зовутся люди одного ремесла, одного цеха, и самое это слово употребляется иногда иначе, аллегорически.
Мы с тобой иснафы, то-есть товарищи, одного ремесла люди; кумовья, если хочешь
А паша и сам по ночам у этой христианки бывал, и бедный Джемали и не ожидал, что он так остроумно и колко ответит. Двое, трое из старших чиновников-турок даже улыбнулись, не могли воздержаться.
Однако, хотя паша и выгнал Джемали, но все-таки велел потом, чтобы заптие его взяли и отвели в тюрьму. Джемали притворился вовсе покорным и слабым; двое заптие вели его и сначала держали, а потом один и вовсе оставил. Как увидал он это и расчел куда можно бежать, вырвал вдруг у одного пистолет, ранил другого и бросился через разоренную стенку старого кладбища, бежал, бежал; просидел потом до вечера в разрушенной бане одной, вспомнил о моем дяде и ушел ночью к нему в хан за город. Дядя мой прятал и кормил его две недели, а потом переправил через Дунай в Валахию, и оттуда Джемали вернулся опять в Турцию иным путем. Так как за ним никакого преступления важного не было, то он боялся лишь ревности и мести того паши, которого он оскорбил, а не других начальников. Когда Джемали увидался с братом своим, он рассказал ему все это и прибавил еще:
Ты положи мне клятву, что где бы ты ни встретил родных загорского Дмитро Полихроноса или его самого, ты послужишь и поможешь и ему, и всему роду его. Он мне теперь и до конца жизни моей все равно как влам, побратим[7].