Всего за 169.9 руб. Купить полную версию
С того момента, как произошёл переход Римской Империи на христианские рельсы, начинается долгий и тяжёлый период инфицирования всей Европы. Инкубационный период болезни длится долго, и только к восьмому веку новой эры начинается настоящая пандемия, сопровождающаяся повышением температуры и другими грозными симптомами. В это время везде жгут ведьм, проповедуют птицам, а в поход за христовыми артефактами в Землю Обетованную отправляются грудные дети с игрушечными мечами за поясом. Повсюду продаются места в раю, расчленённые тела святых, в то время как экономическая жизнь настолько жалка, что ею уже даже как-то стыдно заниматься. Грамотность в Европе становится такой редкостью, что вызывает подозрения, не от сатаны ли она. К двенадцатому веку болезнь входит в пламенную и критическую фазу, едва не приведшую к гибели многие народы, а потом начинает потихоньку утрачивать силу. Христианство таким образом претерпевает те же метаморфозы, какие претерпевают все вирусы.
Смотрим Фильм
Вернемся в Россию.
Если бы чудеса были возможны, и мы поставили бы в 16 веке кино-камеру около большой, дружной и зажиточной русской деревни с тем, чтобы снимать по кадру в день, и так делали бы триста лет, а потом прокрутили бы полученные кадры, то фильм получился бы интереснейший. Прикольнейший, я бы сказал.
Вот деревня, люди в ней разные, но по большей части здравомыслящие Работают, справляют праздники. И вдруг в кадре появляется странный тип. Одет он необычно, в какие-то новомодные вервия, обноски, вид у него, как правило, измождённый, полубезумный или совершенно безумный, и говорит он абы что рассказывает малопонятные заморские истории и байки про невозможные чудеса. Он совершенно не работает. И более того, всячески афиширует, что работать не главное. Он селится в дупле неподалеку от деревни, ничего не делая, произносит всё более странные, путаные речи «за Христа», почти на птичьем языке (причём все крестьяне подозревают, что это специально организовано для них).
Смотрим Фильм
Вернемся в Россию.
Если бы чудеса были возможны, и мы поставили бы в 16 веке кино-камеру около большой, дружной и зажиточной русской деревни с тем, чтобы снимать по кадру в день, и так делали бы триста лет, а потом прокрутили бы полученные кадры, то фильм получился бы интереснейший. Прикольнейший, я бы сказал.
Вот деревня, люди в ней разные, но по большей части здравомыслящие Работают, справляют праздники. И вдруг в кадре появляется странный тип. Одет он необычно, в какие-то новомодные вервия, обноски, вид у него, как правило, измождённый, полубезумный или совершенно безумный, и говорит он абы что рассказывает малопонятные заморские истории и байки про невозможные чудеса. Он совершенно не работает. И более того, всячески афиширует, что работать не главное. Он селится в дупле неподалеку от деревни, ничего не делая, произносит всё более странные, путаные речи «за Христа», почти на птичьем языке (причём все крестьяне подозревают, что это специально организовано для них).
В чём же смысл происходящего в нашем странноватом фильме? А в том, что начинается обработка церковными клакерами крестьян. Не мытьём, как говорится, так катаньем, приказано забрать у крестьян землю. И своим странным видом и поведением видом человек, посланный церковью, пытается запугать их, смутить их уверенность в своём праве на своё имущество. Поселившись в дупле, он демонстрирует своё презрение к основам русской жизни святым дубам. Он говорит: «Вы верили в своих Богов и поклонялись своим святым деревьям, а вот я, грязный поселился в самом святом месте и мой бог важнее вашего, а вы никто!»
Сначала его никто не слушает
Если «пророк» оказывается чересчур агрессивным, его очень часто убивают. Много таких случаев сохранила христианская церковь, трактуя их, естественно, по-своему, как смерть «великомучеников».
Животным инстинктом крестьяне чувствуют, что смущение их душ имеет только одну конечную цель отъём их законной собственности, земли и потому всячески пытаются избавиться от угрозы в виде странного разглагольствующего тунеядца.
Но если они слабы, и слушают «пророка», то скоро среди них выделяется сначала один слабый духом человек, а спустя время несколько обработанных христианским дихлофосом фанатиков, готовых охранять и представлять интересы «святого» в деревне.
А вот уже другие кадры (прошло всего-то сто лет): чу, нет уже дупла, нет дуба, и стоит уже на месте дуба маленькая светёлка, при ней скромная пока что церковь с пятачком «подаренной» крестьянами земли. Несколько крестьян вместо того, чтобы работать на себя почему-то «помогают» пророку в его «богонравных» делах, и стотрите-ка, наш «пророк» уж не такой худой стал, как был, а потолще, осанистее. И так солидно бородёнку уже поглаживает, что залюбуешься.
А вот и новые кадры, ещё сто лет прошло: всё меньше крестьян на своей земле, всё больше в найме, а монастырь какой вознёсся посреди их остатков, боже мой с белыми воротами, церквями, куполами, складами, а на полях вокруг трудятся крестьяне, а вся земля их уже принадлежит монастырю. И только Пахом и Ксенья остались на своей земле, и почему-то теперь им то колесо в телеге разломают, то сарай сожгут, то кучей приходят попы в роскошном шитье с наглыми просьбами отдать землю на «богоугодные» дела, а может продать по «совести», то есть даром!!! И уже одинокие посреди этого безумия Пахом и Ксенья склоняют бедные головы свои на дрожащие руки и говорят друг другу: «Что же нам делать теперь?»