Ежели ты решишь сделать нам сей дар, то пришли «Купальщицу» на мой столь хорошо известный тебе адрес не позже, нежели через неделю: мы с Абелардом весьма скоро уезжаем в Берлин, где он имеет скромный, но удобный особняк и кафедру в университете.
Прощай, не поминай лихом!
КупальщицаВнизу кривыми буквами было приписано:
«Нате, берите».
С письмом в руках, забыв снять женские домашние тапки, в которые здесь переобувался, он бросился в картину и закричал:
Как он мог, сволочь, пропить своё счастье?! Из-за него вы пошли за нелюбимого, за немчуру за этого! Да ещё нагрубил: «Нате, берите» Гад! Гад!
Купальщица указала в сторону грота, и он прямо в тапках нырнул в залив.
Телевизора и кресла в гроте теперь не было, но появилась высокая табуретка и стеклянный столик, на котором когда-то лежал калейдоскоп. Только теперь вместо калейдоскопа на столике была хрустальная посудина литра на полтора, доверху наполненная пломбиром с изюмом, клубникой и фисташками, а сверху громоздилась шапка из взбитых сливок, усыпанная тёртым шоколадом и украшенная сверху засахаренной вишенкой. На хрустальной подставке лежала серебряная ложечка.
Никогда ни до, ни после он не ел ничего столь вкусного! А ведь в последние годы он мог позволить себе любые деликатесы.
К тому моменту, когда Генриетта Леопольдовна и Мелисанда вернулись домой, он успел съесть весь пломбир, сунуть письмо обратно за раму и повесить картину на место.
Мама, а Володя без нас лакомился мороженым и перепачкал губы! сказала Мелисанда и растянула рот в лягушачьей улыбке.
Он облизнулся: да, губы сладкие
Соврал:
Захотелось вдруг мороженого. Купил по дороге. Может, сбегать, купить вам?
Не надо, Володя, спасибо, мы сейчас будем обедать. По-английски. Как раз семь часов, Генриетта Леопольдовна тоже улыбнулась, и тоже по-лягушачьи
Из института он обычно возвращался с Мелисандой. Иногда с ними ехала в электричке и Генриетта Леопольдовна. Дома разогревали приготовленную с утра еду и обедали «по-английски», то есть ужинали. Потом они с Мелисандой убирали посуду и занимались за тем же обеденным столом.
Он всегда сидел напротив стены, где висела «Купальщица», делая вид, что читает или думает, и ему ничто не мешало залезать в картину.
Видишь, Мелисанда, как Володя сосредоточен, несмотря на громогласные разговоры соседей, сказала как-то Генриетта Леопольдовна. А ты вечно жалуешься, что этот шум мешает тебе сосредоточиться.
Мама, он особенный
Мелисанда улыбнулась, отчего её губы раздвинулись так, что уголками почти наехали на уши.
Дома он теперь только ночевал. Общался с матерью по утрам, пока они ели. Разговоры были всегда одни и те же: он, в основном, молчал, а она жаловалась, что ей чего-то не начислили, не отладили, как надо, станок, или, что начальник цеха с ней неуважительно разговаривал, хотя у неё трудовой стаж в пять раз больше, чем у него. Он быстро съедал кашу или оладьи, или что там она настряпала, и ехал в институт, а если было воскресенье, уходил к себе за шкаф, ложился на кровать, читал что-нибудь по программе или просто ждал завтрашнего вечера, то есть, когда, наконец, получит возможность войти в картину.
Видишь, Мелисанда, как Володя сосредоточен, несмотря на громогласные разговоры соседей, сказала как-то Генриетта Леопольдовна. А ты вечно жалуешься, что этот шум мешает тебе сосредоточиться.
Мама, он особенный
Мелисанда улыбнулась, отчего её губы раздвинулись так, что уголками почти наехали на уши.
Дома он теперь только ночевал. Общался с матерью по утрам, пока они ели. Разговоры были всегда одни и те же: он, в основном, молчал, а она жаловалась, что ей чего-то не начислили, не отладили, как надо, станок, или, что начальник цеха с ней неуважительно разговаривал, хотя у неё трудовой стаж в пять раз больше, чем у него. Он быстро съедал кашу или оладьи, или что там она настряпала, и ехал в институт, а если было воскресенье, уходил к себе за шкаф, ложился на кровать, читал что-нибудь по программе или просто ждал завтрашнего вечера, то есть, когда, наконец, получит возможность войти в картину.
К третьему курсу ему так надоело каждый день мотаться из Филей, где жили Генриетта и Мелисанда, к себе на Большую Калужскую, что он женился на Мелисанде и переехал к ним.
Генриетта Леопольдовна не возражала, хотя у них была всего одна комната, правда, большая: двадцать три квадратных метра. И не только не возражала, а была «душевно рада личному счастью дочери». В качестве свадебного подарка она преподнесла молодым старинную ширму восточной работы, которую купила в комиссионном магазине, где раньше работал зять. По ширме, среди ветвей цветущей вишни, а, может, сливы, летали раскосые феи с веерами.
Правда, дивная вещь? восхищалась Мелисанда. Только мама, с её изысканным вкусом, могла заметить это чудо среди нагромождения антикварной пошлости.
Он промолчал, хотя сам никогда бы не купил вещь в таком состоянии: и ветки с цветами, и феи с их веерами сильно облиняли. Это б ещё ничего, но древожорка настолько изрешетила деревянный каркас, что от малейшего движения ширма тряслась, а один раз даже упала, притом в самый неподходящий момент. Хорошо ещё, что она упала на кровать и накрыла их собой.