В тысяча девятьсот девяносто третьем году, в день, когда громили Белый Дом и с московских крыш стреляли снайперы, в его жизни произошло весьма знаменательное событие.
Секретарша доложила, что пришёл какой-то мужчина, на вид новый русский.
Он сказал:
Пригласи.
Посетитель, невысокий наголо бритый крепыш, был разодет во всё дорогостоящее, на шее толстая золотая цепочка; на безымянных пальцах по крупному перстню: один с чёрным камнем, другой с бриллиантом. Плечо шикарного пиджака придавливал ремень спортивной сумки фирмы «Риббок». Он шёл к столу с таким видом, словно ногам тяжеловато передвигать столь весомую персону. Словом, форменный бандит.
Стало не по себе. Он судорожно соображал, кому мог перебежать дорожку. Но когда вошедший приблизился, он увидел, что в его маленьких, неприятных глазках стоят слёзы, а одна даже выкатилась наружу.
Здорово, батя! прохрипел посетитель и притиснул его к груди, твёрдой, как бетонный блок.
Когда дыхание восстановилось, он спросил:
Почему вы считаете, что я ваш отец?
Вместо ответа последовал вопрос:
Коньячные рюмки найдутся?
Есть фужеры промямлил он.
Сойдёт, посетитель вытащил из спортивной сумки бутылку «Хеннесси», большую плитку Бабаевского шоколада, разломал её на четыре части и, наполнив фужеры, сказал короткий тост:
За нас.
Выпили.
После второго тоста за воссоединение семьи последовал рассказ, вполне убедительно доказывающий, что этот навороченный качок действительно его сын. От женщины из Ульяновска. Той самой, с которой он в пятьдесят пятом году изменил Мелисанде. Мать в детстве ему рассказывала, что его отец был москвич, работник культуры, что приехал он в Ульяновск в командировку, влюбился в неё. Они собирались пожениться, но случилась беда: он поехал порыбачить на Волге, а моторка, которую он для этого взял на прокат, перевернулась, и он утонул. Потом оказалось, что она в положении. Сына записала на фамилию погибшего отца: Шарыгин. Отчество дали, как положено, по отцу Владимирович, а имя в честь деда материного отца: Алексей. То есть оба деда у него были Алексеями. Так что он Шарыгин Алексей Владимирович. Сорок два дня назад мать умерла от рака, а перед смертью рассказала правду. И адрес дала. Московские родственники сказали, что Владимир Алексеевич Шарыгин действительно там проживал, но переехал, а работает вроде как на прежнем месте.
Справил я по ней сороковины и сразу ломанул к тебе, батя, рассказывал Алексей, снова наполняя фужеры. Ты прикинь: я всю жизнь переживал, что у меня нет отца! Пацаном мечтал: может, отец не утонул и его, живого, отнесло куда-нибудь течением, а когда очнулся ничего не помнил, но память к нему обязательно вернётся, и тогда он разыщет нас с матерью. И вот сбылась моя мечта, поздновато, правда. Мне ж, батя, до сорокалетия осталось три годка. Что ж поделаешь всё ж, лучше поздно, чем никогда Ну, давай, за мать, чтоб ей, как говорится, земля пухом.
Они выпили.
Почему она мне не сообщила? удивился он.
Я её то же самое спросил. А она и говорить-то путём уже не могла, я еле расслышал: «Из-за Еремеева». Этот Еремеев ей всю жизнь изуродовал. Семейный партийный мужик, начальником цеха был на Патронке, где мать работала. Она всё надеялась, что он когда-нибудь жену-стерву бросит и на ней женится, вот и не хотела признаваться, что выдумала про утонувшего москвича.
Они помолчали и выпили без тоста.
Сын рассказал о себе, но совсем коротко: холостой, много работает, живёт в ближнем Подмосковье. Там у него неплохая избёнка.
После следующего тоста («Чтоб всё путём!») Алексей потёр кольцо об кольцо и проговорил:
Ещё вот чего, батя Завтра я к тебе по утрянке подскочу, и мы прокатимся в лабораторию, сдадим кровь на ДНК. Мать, конечно, зря бы не стала такое говорить, тем более перед кончиной, но всё ж таки давай убедимся, раз это можно точно доказать. Сам понимаешь: обстоятельства у нас с тобою судьбоносные.
Он согласился: ДНК так ДНК
Анализ подтвердил: да, Алексей его сын.
Результаты судьбоносного анализа отпраздновали бутылкой «Хеннесси» и ужином, который доставили из французского ресторана в сыновнюю «избёнку», которая оказалась крытым позолоченной черепицей трёхэтажным кирпичным замком со стенами метровой толщины, с зубчатой башенкой и с громадным балконом, обнесённым решёткой в виде переплетения кованных дубовых веток. Кушали и пили за овальным столом с мозаичной столешницей.
В эту самую «избёнку» Алексей забрал отца, как только подошёл его пенсионный возраст:
Чтоб ты, батя, больше не уродовался ни на какой работе, наливая отцу и себе «Хеннесси», говорил Алексей. А насчёт твоего материального положения не парься: я обеспечу всё, что тебе надо и не надо. Ну, за новоселье твоё!
Его квартиру в Мнёвниках снял какой-то знакомый сына. Деньги от «снячи» шли «бате на мелочню». Жили они вдвоём, не считая обслуги. Мартышек и Пупсят, то есть своих худеньких и пухленьких любовниц, сын никогда не привозил в «избёнку». «В этом смысле Лёшка пошёл в меня, не без гордости думал он. Кровь есть кровь».
Сам он тоже не приводит домой свою нынешнюю пассию Маргариту Петровну, которая последние пять лет была его замом, а после его ухода на пенсию стала директором Дворца Культуры. Они встречаются в его вернее, теперь уже в её кабинете. Маргарита Петровна, что называется, не девочка: она моложе его всего на десять лет, но её карие глаза всё ещё очень живые, и в целом она выглядит вполне аппетитно, наверное, за счёт счастливой генетики, а может, уколы какие-нибудь делает или ещё что-нибудь. Но это не его дело.