Мелисанда поддержала мать:
Правильно, мама, ему необходимо приодеться. А без этого посредственного этюдика мы как-нибудь перебьёмся.
Где ей было понять, что без этого «этюдика» она ему ни для чего не нужна!
В этот вечер он изменил ей в первый и в последний раз. Произошло это неожиданно для него самого.
После «обеда в английском духе» он поехал к матери поменять в кране прокладки. Ни она, ни обе соседки-старухи этого делать не умели. Матери дома не было: она уже ушла в ночную смену. Он отпер дверь своим ключом, прошёл на кухню, достал инструменты. В дверь позвонили. Он открыл. Вошла женщина лет тридцати. Ей нужна была сода. От изжоги. Пока он искал соду, она рассказала, что приехала к двоюродной сестре Мане из соседней квартиры, что сама она живёт в Ульяновске, работает на Патронном заводе, а в Москву её направила областная больница на обследование органов брюшной полости.
Соду он нашёл, но женщина не уходила, а продолжала что-то рассказывать (подробностей теперь не вспомнить), даже, кажется, что-то спела. Соседки, как нарочно, сидели по своим комнатам и на кухню не вылезали.
Отдалась она на паласе (он не посмел завалиться с ней на материну кровать с четырьмя взбитыми подушками, крахмальным кружевным подзором и жаккардовым покрывалом).
Пока он с ней возился, всё время думал о Мелисанде. Со злорадством. Он уже тогда решил рассказать ей ВСЁ. Это было что-то вроде мести за «Купальщицу», которую она обозвала «посредственным этюдиком».
Когда покупатель старик в плоской соломенной шляпочке, которая еле держалась на его большой башке, снял «Купальщицу» со стены, он не удержался и застонал. Все на него обернулись, а Генриетта Леопольдовна спросила:
Когда покупатель старик в плоской соломенной шляпочке, которая еле держалась на его большой башке, снял «Купальщицу» со стены, он не удержался и застонал. Все на него обернулись, а Генриетта Леопольдовна спросила:
Что с тобой, Володя?
Он пробурчал:
Ногу свело
Мелисанда, распорядилась она, возьми в шкатулке для рукоделия большую иголку, продезинфицируй её над газом и уколи Володю в то место на ноге, где он чувствует самую острую боль.
Не надо, прошло, он встал, подошёл к столу и, прикусив губу, смотрел, как заворачивают «Купальщицу».
Пока пили чай, выяснилось, что старик живёт в десяти минутах ходьбы от них, и он навязался проводить его и донести картину.
Старик был когда-то какой-то шишкой в области управления культурой и поэтому имел отдельную двухкомнатную квартиру. Жил он один, но теснотища там была страшная. Из-за книг. Их было столько, что они не вмещались в три высоченных до потолка книжных шкафа и были навалены повсюду: в углах, около стен, под столами, под кроватью и даже под стульями.
Давайте я сделаю вам полки и расставлю книги, как положено: по темам, а внутри каждой темы по алфавиту, сразу же предложил он старику. Денег за это я с вас не возьму, потому что это будет для меня хорошая практика. Я ведь распределён в библиотеку,
Старик, естественно, согласился.
Вернувшись домой, он, пока Генриетта Леопольдовна бегала по магазинам, присматривая для него «достойный костюм», успел доложить Мелисанде о своей измене, не упустив ни одной подробности. Мелисанда рыдала, выкрикивала: «Подло! Мерзко! Как ты мог?!» и прочее тому подобное.
Он спокойно предложил:
Хочешь, разведёмся?
Она выкрикнула в запале:
Да! Хочу! Не желаю жить под одной крышей с предателем!
Я тогда подам заявление?
Подавай!
Он подал заявление о разводе и переехал обратно к матери.
Мать не скрывала, что очень даже рада. Она ненавидела и невестку, и сватью за то, что «из себя ставят», и ещё, конечно, за то, что невестка уродина и не рожает ей внуков.
Генриетта Леопольдовна была в отчаянии: она даже предположить не могла, что «наш Володя окажется негодяем».
Когда наступил назначенный для развода день, Мелисанда пошла на попятный. Чтобы она отвязалась, он наврал, будто «та женщина» ждёт от него ребёнка. На самом деле с «той женщиной» они больше ни разу не встречались.
К старику он ездил почти каждый вечер. Полки для книг получились вполне хорошие. Парень он был рукастый, а насчёт материала дела обстояли более чем благополучно. В те годы московские помойки ломились от великолепной мебели, не говоря уж о досках от книжных полок. Многие семьи обрели, наконец, отдельные квартиры. В основном, малогабаритные. Прежняя солидная мебель туда не помещалась. Её отвозили на дачу, а те, кто дачи не имел, стаскивали к ближайшей помойке старинные шкафы, массивные обеденные столы, буфеты, похожие на готические соборы, и прочую роскошь. Обставлялись функциональными вещами: стенками «для всего», раскладными диван-кроватями, лёгонькими столиками, табуретками с алюминиевыми ножками-трубочками, ну и так далее. Такая функциональная мебель была, к тому же, в моде.
Пока он возился с полками и книгами, старик много чего рассказал ему о художественной литературе, о том, например, что произведения Салтыкова-Щедрина хороши даже не столько содержани-
ем, сколько самой формой; или о том, что прозу Тургенева переоценивают, тогда как блестящий стилист Вонлярлярский забыт. Ну и так далее. Он делал вид, что слушает, а сам только и ждал, когда, наконец, старик уйдёт в другую комнату разговаривать по телефону, и тотчас же запрыгивал в картину.