Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Цезарь лишь грустно усмехнулся:
Во всем нужно искать крупицу позитива, милая. Я завтра уезжаю. Грааль, конечно же, увезу с собой. Не спорь, царица. Рим ждет меня. А здесь Скопец обезглавлен; Птолемей не смеет поднимать взора от пола. Легионы, что я оставляю здесь, будут верны тебе, союзнице Вечного города и будущей матери моего наследника, как самому Цезарю. А потом потом ты приедешь ко мне, в Рим, чтобы не уезжать уже никогда
И где здесь позитив? приподнялась на локте Клеопатра, расставание? Долгие ночи без тебя? Ночи, отравленные мыслями о Граале; божественном и недоступном?
Позитив в том, царица, теперь и римлянин был грустен, что встреча с Лешкой произойдет еще не скоро; как бы не деликатен был Геракл, когда пересказывал мне подсмотренную картину встречи Алексея с тобой, он не мог скрыть того факта, что лет тебе уже было в общем, моя старушка, давай-ка глотнем еще по разу из сосуда греха и
Почему по разу? рассмеялась серебряным колокольчикам Клеопатра, вспомнившая как раз одну из присказок Сизоворонкина, «эх, раз, да еще раз, да еще много-много раз». Уж если ты не можешь взять меня с собой в Рим
Привет, как сам?
Да вроде по чуть-чуть, только жена грызет.
По какому поводу?
Да никак не можем с ней договориться, где провести отпуск.
А в чем сложность?
Ты представляешь, я собираюсь в Таиланд, а она, видите ли, хочет со мной поехать
Цезарь уехал, оставив Александрию, а с ней и весь Египет Клеопатре. Договор двух великих держав не был взаимовыгодным; римлянин, несмотря на многовековуюю любовь, оставался прагматичным политиком и патриотом своей новой родины. А еще он был человеком с огромным тщеславием и талантом свершать во славу этого порока великие дела; как и Александр Македонский, или другие его ипостаси, которым не посчастливилось встретить на своем пути земную аватару Геры. Те жизни римлянин не забывал; однако задвинул в самый уголок собственной памяти.
А Клеопатра Царица правила, казнила и миловала, и ждала до умопомрачения ждала вызова в Рим. А еще боролась с собой. Сладкий дурман Грааля сжигал ее изнутри, заставлял бессознательно бродить взглядам по самцам, что окружали ее днем. А ночью изливать этот дурман горючими слезами в подушку, да скрипеть зубами от неутоленной страсти. Она сама удивлялась себе. Ну что ей стоило кивнуть да хотя бы вон тому застывшему, словно каменное изваяние, стражу, что с напарником берегли ее покой у дверей опочивальни. И ведь стражник бросился бы к ней с радостью, готовый отдать не только страсть, но и всю жизнь, за одну ночь с несравненной Клеопатрой. Могучая мышца стража, скрытая сейчас шароварами, и неподвластная его воле (как и у его напарника, кстати), показывала на это. Царица едва сдержала страстный стон и шагнула мимо, еще раз удивившись собственному капризу. Ведь Зевс-громовержец ничем ни словом, ни жестом, ни возмущением в душе не проявил бы своей ревности. Для богов такого слова попросту не существовало. Для Геры в том числе. А для Клеопатры?
Царица, не решаясь, а главное не желая переступить черту, которую провела сама буквально корчилась по ночам от ревности. Ведь Цезарь увез с собой сосуд вселенского греха, и Грааль, совсем не святой, вряд ли простаивал в Риме. Кто-то тем временем усердно распускал слухи, что распутная царица не брезгует никем ни стражами, ни темнокожими невольниками, ни
Нет! содрогнулась Клеопатра, до такого я никогда не опущусь.
Слухи эти, несомненно, достигали ушей великого римлянина; но для египтянки самым важным было оставаться честной перед собой; чтобы в миг встречи с любимым человеком она могла открыто глянуть в глаза Цезаря.
Тебя что, жена в сексуальном плане не устраивает?
Устраивает.
Почему тогда разводитесь?
Так она не только меня в этом плане устраивает
Жизнь, как зебра, царица опять вспомнила Сизоворонкина, полоса черная, полоса белая.
Она вспомнила полубога в тот день, когда такая длинная черная (длиннее и чернее не бывает) полоса, наконец, закончилась. Пришел вызов из Рима
Клеопатра стояла перед статуей, в которой мало что было от нее, царицы Египта. А вот Геру, верховную богиню Олимпа, мог бы узнать в этом мраморном творении безвестного для нее скульптора каждый, кто имел счастье побывать во Дворце Зевса-громовержца. В том дворце, который остался лишь в памяти богов.
Ну, и одного человека, Клеопатра совсем не к месту вспомнила Сизоворонкина.
Она повернулась к Цезарю, который лучился рядом горделивой улыбкой; гордость его была вполне понятной и оправданной. Потому что мало кто смог бы передать мастеру словами своеобразную красоту богини семейного очага. А Цезарю-Зевсу это удалось. Теплая волна благодарности заполнила душу египтянки. Но она не была бы женщиной, если бы не уронила в эту «бочку меда», которым кормил ее громовержец с первого дня ее пребывания в Вечном городе, крошечную капельку дегтя (знать бы еще, что это такое?).
Почему эта статуя стоит в храме Венеры Прародительницы? немного капризным голосом спросила египтянка у Цезаря, это ведь местная ипостась Афродиты? Рядом святилище Юноны, хранительницы очага и семьи, моей аватары в этом мире.