Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
Еду мы получали по очереди с раздачи. Два куска хлеба, каша с куском сала, баланда с капустными волосами, чай-мочай и два кругляка масла размером с пятак. Сержанты брали несколько кусков хлеба, несколько кругляков и чай. Потом им в роту кухонный наряд приносил жареную картошку, которая должна была быть сварена в нашем супе, жареную рыбу или свинину, которую мы должны были есть на ужин, и сладости из наших посылок. Съев бутерброд и выпив чай, сержант командовал: «Рота, на выходе из столовой в колонну пóчтыре становись!» Мы успевали выхлебать баланду или проглотить кашу. И то, и другое съесть удавалось редко. Баланда была обжигающе горяча, так что пот с носа капал прямо в тарелку. Казахстан, лето, солнце вставало рано.
Еду мы получали по очереди с раздачи. Два куска хлеба, каша с куском сала, баланда с капустными волосами, чай-мочай и два кругляка масла размером с пятак. Сержанты брали несколько кусков хлеба, несколько кругляков и чай. Потом им в роту кухонный наряд приносил жареную картошку, которая должна была быть сварена в нашем супе, жареную рыбу или свинину, которую мы должны были есть на ужин, и сладости из наших посылок. Съев бутерброд и выпив чай, сержант командовал: «Рота, на выходе из столовой в колонну пóчтыре становись!» Мы успевали выхлебать баланду или проглотить кашу. И то, и другое съесть удавалось редко. Баланда была обжигающе горяча, так что пот с носа капал прямо в тарелку. Казахстан, лето, солнце вставало рано.
После обеда еще два круга по части с «делай раз» из-за Демчука.
Говорят, тем, у кого рост выше метр девяносто, положено две порции. При нашей системе это было бы бесполезно успеть бы съесть хоть одну. Но рост давал свои преимущества: самые высокие шагали первыми в колонне и первыми получали свою порцуху. Так что мне обычно удавалось съесть и суп, и кашу я был правофланговым в первой шеренге.
Кроме того, заявлять о недостатке еды молодым не полагалось. За просьбу положить добавку можно было потом в роте получить в зубы. Деды и блатные рубали втихомолку в каптерке и ходили сытые. Молодым полагалось «стойко переносить лишения и тяготы военной службы». «Что, ненарубываетесь, салабоны?» презрительно говорил сержант, проходя мимо группы молодых, жалующихся друг другу на дерьмовый обед.
Потом нас заново учили жить. Во-первых, ходить. Оказывается, первые восемнадцать лет мы все ходили неправильно. Нас учили тянуть носок, заносить ногу прямо, не сгибая в колене, идти в ногу с соседом, смотреть в затылок идущему впереди, не наступая ему при этом на пятки. Моя правофланговость и здесь меня выручала: я не должен был ни на кого равняться и никому не наступал на ноги. Вся рота равнялась на меня, а у меня хорошее чувство ритма, так что маршировали мы славно. Впрочем, при команде «делай раз» моя поникшая нога была у всех на виду.
Во-вторых, нас учили новой гигиене. Бельё необязательно для человека. Можно месяц ходить по жаре в одном и том же х/б, пришивая каждый вечер к нему воротничок чистой стороной. Носки менять и стирать с мылом тоже необязательно. Можно месяц ходить в одних носках, прополаскивая их вечером в холодной воде. Можно чистить унитазы безопасной бритвой не нужно никаких моющих средств. Можно мыть полы без швабры, но об этом впереди.
Потом, зимой, мы научились и новому отношению с холодом. Оказывается, можно стоять на плацу в двадцатиградусный мороз в тоненьком шарфике, на два пальца выступающем над воротом суконной шинели, под которой только х/б и бельё. Оказывается, можно ходить по еле тёплой казарме в пластиковых тапочках без носков. Оказывается, можно мыться в бане холодной водой и после этого выходить на мороз с мокрой головой. И самое интересное оказывается, именно так можно прожить целый год, ни разу не заболев ни гриппом, ни насморком.
Учили ли нас стрелять в войсковом приёмнике? Нет, не учили. Мы занимались сборкой-разборкой автомата Калашникова и один раз ходили за горку на стрельбы вместе со всей частью. Каждому дали по три патрона. Мы их честно выстрелили. После этого оружие в мои руки не попадало.
6.
В 1998 году я занимался историей Катастрофы европейского еврейства во Вторую мировую войну. Весь мир знает о том, какие страдания пришлось пережить евреям в Европе в довоенное время и в концлагерях. Нашлось достаточно свидетельств и обвинителей. Но разговаривая лично со стариками, пережившими Катастрофу, мы поражались двум вещам. Во-первых, тому, что среди них было много и таких, которые относились к своим былым страданиям вполне равнодушно, не испытывая ни горя, ни обиды: как к тяжёлой болезни, которую им удалось превозмочь. Горевали по погибшим родственникам, но не по себе. Во-вторых, что при этом они молчали пятьдесят лет. Почему?
С моего дембеля прошло двенадцать лет. Я брался за эту повесть несколько раз, подступался и так, и эдак, но, написав пару страниц, всегда останавливался. Мне не было стыдно, мне не было страшно или больно. Я не чувствовал обиды на своих дедов, офицеров, министра обороны. Я мог бы рассказать всё любому, кто меня бы об этом спросил. Но спрашивали редко. А сам я рассказать всё по порядку так и не собрался. Почему?