Всего за 480 руб. Купить полную версию
Середина июня это было всегда время сказки. Черешня, когда залезаешь на самую верхотуру и оттуда видны прожекторы стадиона СКА. Рукой на паутину попадешь и чуть не грохнешься с дерева, но все же нет, только чуть выше переместишься, пальцы об джинсу вычистив в саду работать требовалось но какая тут работа, если уже понял, что время слаще без нее проходит и все-таки надо бы написать про восхитительные перипетии жизни не именно сам день рожденья, а веселость, опьянение жизнью, непрекращающиеся рождения: смысла, восторга, любви рождение прозы, рождение иллюзии, рождение удачи рождение это всегда надежда шанс заряженные батарейки полные пригоршни воды упоение не собой и не от себя, а от Б-га, который в тебе. Середина июня. Да здравствует середина июня!
Футбольный матч кончился. В воротах в скрещении софитных лучей лежал покинутый мяч. Толпы болельщиков рассасывались.
Сергей Шангин ждал меня у скамейки запасных, со своей квадратной сумкой на плече, с непроницаемым лицом, не делая ни шагу навстречу.
Медленно подойдя, я виновато остановилась.
Что же ты глупишь, девочка? без улыбки начал он, что ты хотела сказать тем телефонным звонком?
Ничего. Кроме того, что сказала.
Он достал аппарат и навел на меня объектив.
Улыбнись!
Нет, легче уж заплакать, я попыталась отвернуться.
Стоп, замри, отлично, сделав три кадра, он обнял меня одной рукой. Я плакала. Ну, брось. Нам будет трудно так.
Футбольный матч кончился. В воротах в скрещении софитных лучей лежал покинутый мяч. Толпы болельщиков рассасывались.
Сергей Шангин ждал меня у скамейки запасных, со своей квадратной сумкой на плече, с непроницаемым лицом, не делая ни шагу навстречу.
Медленно подойдя, я виновато остановилась.
Что же ты глупишь, девочка? без улыбки начал он, что ты хотела сказать тем телефонным звонком?
Ничего. Кроме того, что сказала.
Он достал аппарат и навел на меня объектив.
Улыбнись!
Нет, легче уж заплакать, я попыталась отвернуться.
Стоп, замри, отлично, сделав три кадра, он обнял меня одной рукой. Я плакала. Ну, брось. Нам будет трудно так.
А почему должно быть легко?
Мне еще в аэропорт ехать, там снимать, не устраивай сцен.
Езжай и снимай, сказала я, не отнимая ладоней от лица.
Он запаковал камеру, бросил сумку на траву, разнял мои руки и поцеловал соленое лицо и забросил мои руки себе на плечи.
Ты позвонишь? Не будешь пропадать? спросил он после медленных и нежных минут. дать тебе «двушку»?
Да
Лучше вечером связывайся, когда Журавлев уйдет.
Хорошо.
Только не влюбляйся в меня, слышишь? Не привыкай ко мне. У нас нет будущего никакого.
Почему? глотая рыдания, спрашивала я.
Я знаю, чем будешь ты через десять-двадцать лет, и чем буду я. У меня другая жизнь, плохая, но ее уже не изменишь, и я не хочу ее менять. И я не буду портить жизнь тебе. Нам нельзя привыкать друг к другу, а ты уже начинаешь и я тоже
Так ты правда хочешь, чтобы я позвонила?
Очень.
Это был, кажется, лучший момент во всей этой сладостной, горестной истории. «Очень».
2
Мне нужно было набрать 20 публикаций в какой-нибудь газете, чтобы поступить в МГУ на факультет журналистики. Меня познакомила с заведующим отдела информации «Вечерки» мамина подруга, которая там работала корректором.
Но тот как раз ушел в отпуск, когда я явилась с готовыми текстами.
В отсутствие завотдела можно было сдавать информационные материалы ответственному секретарю, Лиманченко. Он был худой, начинающий седеть одессит. С мягкой улыбкой проглядев мои заготовки, он снисходительно поощрил меня к работе.
Речь шла о спортивных интервью, заметках, которые я принесла. Кое-что нуждалось в правке. Завотделом, Ковалев, только предложил тему, а теперь его на работе не было, и не очень понятно было, кто в итоге отвечает за мои материалы в их конечной стадии. Лиманченко, ответственный секретарь крупной газеты, любезно взял на себя не свою работу и дал мне общие указания, что и как править. Я тут же воспользовалась редакционным телефоном и выяснила у героев материала все недостающие детали. Теперь надо было вносить изменения, и это я тоже сделала быстро и, как выяснилось потом, вполне профессионально. Я подошла к нему снова. Подождала, пока Николай Григорьевич освбодился, поднял голову от макета.
Ну, что?
Переделала.
Клади. Сядь.
Он по инерции еще продолжал выправлять что-то в макете, потом положил мои листы поверх, начал проглядывать. Я сидела прямо и напряженно, сдерживая волнение, и смотрела в сторону.
За другим столом работал художник-оформитель, то и дело выбегавший в коридор и возвращавшийся с сердитым бормотанием. За третьим столом разговаривала по телефону Изабелла Борисовна, постная и всех поучающая сотрудница отдела культуры. Она мне запомнилась еще с прошлого посещения этого учреждения (тогда она решительно потребовала, чтобы я заколола свои волосы).
Вошел сотрудник со снимками в руках, положил их на стол художника, кивнул Лиманченко, оглядел гостью и вышел. Изабелла при виде фотографа мрачно отвернулась с трубкой в руке.
Все, теперь нормально, сказал Лиманченко, принимая листы в папку, только ты, дорогуша, правишь писательскими значками, не редакционными, переучивайся.