Всего за 119 руб. Купить полную версию
Для своей экскурсии я старался отбирать подлинные свидетельства былых времён, сохранившиеся вопреки всем социальным преобразованиям, всем перестройкам быта и городской среды. Здесь была не только символика царского Петербурга, но и множество иных артефактов, несущих на себе отпечаток прошлых эпох. Обычно экскурсанты живо реагировали на предметы и явления, которые, по их мнению, были безвозвратно утрачены. Такие, как полуразвалившийся деревянный домик, без фундамента и признаков жильцов, очевидно оказавшийся за Обводным по причине наводнения 24-го года, как настоящий керосиновый фонарь уличного освещения или мраморные доски, с указанием не только прежних названий, но и административно-территориальных частей, на которые был некогда поделён Петербург. Людям нравилось разглядывать сохранившуюся брусчатку или какие-нибудь солнечные часы, в которых непросто было распознать их истинное утилитарное предназначение. Но самой любимой находкой в моей экскурсии была слегка затёртая надпись «Трактиръ» в одном из дворов близ площади Тургенева.
Были у нас, конечно, и литературные и сугубо исторические экскурсии. Если принимать во внимание не профессиональных экскурсоводов, а только энтузиастов, то это занятие не являлось привилегией исключительно студенческой молодёжи. Среди экскурсоводов-любителей были люди весьма авторитетные, иногда даже известные. Таким, к примеру, был ленинградский литературовед, исследователь творчества Достоевского Сергей Владимирович Белов. Его прогулки по местам героев «Преступления и наказания» собирали большое количество народа и памятны многим. С некоторыми своим собратьями по увлечению я познакомился значительно позже, тогда, когда к нашим экскурсиям совершенно пропал интерес, и люди перестали приходить. Впрочем, и город тогда уже назывался иначе, и страна готовилась к перерождению, приспосабливаясь к новой морали, новым условиям жизни и иной среде обитания. Сами собой прекратились и наши городские экскурсии энтузиастов-любителей, ибо эпоха Верхнего Мела подошла к концу.
«я этим городом храним»
«я этим городом храним»
Не знаю, при каких обстоятельствах мне довелось почувствовать себя ленинградцем. Может, это случилось тогда, когда я приехал в Ленинград учиться и был по-юношески очарован питерским великолепием, может, когда вернулся сюда из армии и стал непосредственно участвовать в городской культурной и общественной жизни. А может, когда поселился на своём высоком этаже, откуда можно было видеть Исаакий и Петропавловку, а на праздники и памятные дни зажжённые ростральные колонны в мерцающих огнях фейерверков. Или всё-таки тогда, в детстве, когда впервые увидел Неву?
Не знаю, но, скорее всего, ленинградцем я стал, почувствовав в своей душе созвучность с городом, свою причастность к этому сложному явлению, именуемому для краткости Питер.
Существуют в мире города, которые всецело принадлежат своим народам и странам. В них местный колорит доминирует настолько, что они способны взращивать в себе лишь то, что отвечает традициям, что соответствует почве и устоявшемуся укладу. И если тебе не случилось родиться и вырасти в этих местах, то здесь ты навсегда гость, пришлый чужак, которому всё время необходимо помнить о своём второстепенном месте.
А есть города, которые в равной степени принадлежат всем, их, разумеется меньше, нежели первых, но они есть. Как тут не вспомнить о Венеции, Флоренции или Париже.
Но существует единственный город на земле, принадлежащий только тебе. Возможно, ты не сразу сможешь почувствовать в себе такую отрадную данность, но только здесь ты в состоянии обрести свою настоящую форму и нераскрытую суть. И дело даже не в метафизике места, о которой так подробно писал Даниил Андреев, а, скорее, такое становится возможным в силу вполне рациональных причин. Да, безусловно, этот единственный город Санкт-Петербург, он не знает национальных и религиозных различий, не признаёт прав первородства, не терпит высокомерия и отчуждения, способен в любых обстоятельствах поддерживать и радовать тебя. Так, пожалуй, можно говорить и писать только о друге, друге, который всегда с тобой рядом или же постоянно живёт в твоём сердце, не оставляя тебя, как бы ты далеко не жил, и как бы надолго ты из него не уехал.
Меня город не отпускал с самых первых дней знакомства. И куда бы ни забрасывала судьба, Питер всё равно не мог исчезнуть из моей жизни: я мысленно бродил по его прямым проспектам и правильным площадям, заходил в глухие дворы, стоял на мостах, застывших над медленной водой, любовался кружевами чугунных оград и светом позолоченных уличных фонарей. В моей памяти город был отчего-то окрашен в пастельные нежно-голубые тона. Я шёл от бирюзового Эрмитажа к Кунтскамере, сияющей лазурным отражением в голубой Неве, проходил мимо здания Двенадцати коллегий, почти сливающимся с небом и терялся во дворах, наполненных неоновым сиянием окон, вобравшим в себя недоступную торжествующую высь.
Иногда город становился совсем прозрачным и казался зыбким тревожным миражом, закутанным в голубоватую дымку статических балтийских туманов. Я не понимал, отчего такое происходит, почему тяжёлые каменные мосты, массивные брандмауэры и громадные соборы, увенчанные высокими куполами, предстают в памяти почти невесомыми, словно рождены не в кирпиче, камне и мраморе, а в лёгких аккордах звенящих мелодий и танцующих ритмах поэтической строки. А может быть и вправду оттого, что столько музыки, столько прекрасных стихотворений было посвящено городу, что его стало уже невозможно воспринимать, не учитывая мнения тех, чьим чувствам нам свойственно доверять.