Кротов Виктор Гаврилович - О литературе и сказке. Разные статьи стр 4.

Советская государственная литература породила особую социальную элиту: официальный писатель становился неким литературным барином (кто побольше, кто поменьше). Система разрешала ему жить литературным трудом, зарабатывая тем больше, чем больше он отвечал идеологическим требованиям и чем более высокое место занимал в номенклатуре литературного официоза.

Показательна, например, история Алексея Толстого, который до революции был барином-аристократом, потом барином в изгнании, а потом  советским литературным барином.

Барином стал и пролетарский писатель Максим Горький, получивший особняк в центре Москвы и возможность собирать коллекцию японских нэцкэ.

С каждым десятилетием советской власти литературное барство крепчало. Оно обзаводилось своими барскими традициями, своей литературной бюрократией, строило свою иерархию, добавляла к идеологическим барьерам  чуть ли не кастовые. Советская система присуждения премий привела к появлению титулов, ничуть не хуже графских и княжеских. Членство в Союзе писателей вполне заменяло дворянское звание.

Престижные зарубежные командировки, дома творчества Как пел Юлий Ким:

О закулисной жизни литературно-бюрократического барства, о деловитой псевдолитературной корпоративности писать не очень хочется, да и не очень-то я в ней сведущ. Более важной мне представляется не социальная сторона всего этого дела, а моральная, психологическая, личностная.

Престижные зарубежные командировки, дома творчества Как пел Юлий Ким:

О закулисной жизни литературно-бюрократического барства, о деловитой псевдолитературной корпоративности писать не очень хочется, да и не очень-то я в ней сведущ. Более важной мне представляется не социальная сторона всего этого дела, а моральная, психологическая, личностная.

Барство  как стремление быть значительным внешне, а не внутренне, готовность самоутверждаться за счёт других, безотносительно к их духовному достоинству. Можно порадоваться за тех, кого не посещали такого рода искушения, но ещё больше  за тех, кто научился не давать им волю. Можно пожалеть тех, кто таким искушениям поддавался, но это их не оправдывает.

Молодая женщина, поэт, подрабатывающая внутренним рецензированием в издательстве «Советский писатель», ждёт у двери кабинета литературного вельможу, от которого зависит разрешение на публикацию её первого тоненького сборника стихов. Он назначил ей время, пришёл часа три спустя, тут же ушёл, пришёл через час и собрался уходить снова. Она взмолилась, чтобы он её принял.

 Я вас так давно жду.

 Ничего-ничего, приходите сюда почаще. Мелькайте, мелькайте!..

Прозаику, недавно кончившему Литературный институт, звонят с приглашением придти в редакцию журнала, обсудить вопрос возможной публикации его повести. Назначают день и час. Он приходит. Редактор, ещё довольно молодая женщина, выходит и входит, говорит по телефону  в общем она занята. Писатель сидит на стуле у стеночки, ждёт. Редактор шлифует пилкой ногти, потом укладывает сумочку, явно собираясь уходить.

 Простите, а как же я? Мы ведь должны поговорить с вами.

 Молодой человек,  женщина смотрит на него со снисходительным удовлетворением,  неужели вас никогда не опрокидывали?..

Ошеломлённый писатель молчит. Редактор застёгивает сумочку и спокойно уходит домой

Так выглядело литературное барство в самых, может быть, незначительных его проявлениях  но именно они передают его внутреннюю тональность. Конечно, в большей степени к «эстетике» литературного барства были склонны как раз те литературные функционеры, которые в наименьшей степени были сами способны к литературному творчеству. Унижение автора необходимо им было для того, чтобы заменить иерархию таланта на иерархию власти. Но и настоящих писателей не всегда миновал соблазн ощутить и показать своё узаконенное превосходство.

Когда началась смена эпох, литературное барство всполошилось. Одновременно с борьбой за демократию и за другие идеи шла борьба за кормушку Литфонда, за те материальные блага, которые были источником благополучия литературных чиновников и других официальных писателей. Но здание единой идеологии рухнуло. Но прежде чем писатели успели вдохнуть свободы, подул колючий ветер рыночного менталитета.

Литературное барство, разумеется, не исчезло. Его самое надёжное убежище  в человеческой душе, и при случае оно по-прежнему расцветает пышным цветом. Но климат, когда-то благоприятствовавший ему, резко изменился.