Всего за 60 руб. Купить полную версию
Маргарита Фёдорова играет Скрябина». Сатаническая поэма», «Поэма пламени» Музыка нервная, звуки оборваны на половине, смяты, всё время что-то не договаривается. И вдруг рушится даже та неясная мелодия, что была, распахиваются окна, и врывается чёрный вихрь, расплёскивая из невидимых бокалов огненное вино. Руки пианистки, как когти, вонзаются в оскаленные клавиши и рвут из них звуки, пронизанные тревогой и гордостью.
Мама. Плохо, если не можешь услышать за этим словом, придуманным детьми, всех прекрасных слов, придуманных уже выросшими детьми взрослыми.
Маргарита Фёдорова играет Скрябина». Сатаническая поэма», «Поэма пламени» Музыка нервная, звуки оборваны на половине, смяты, всё время что-то не договаривается. И вдруг рушится даже та неясная мелодия, что была, распахиваются окна, и врывается чёрный вихрь, расплёскивая из невидимых бокалов огненное вино. Руки пианистки, как когти, вонзаются в оскаленные клавиши и рвут из них звуки, пронизанные тревогой и гордостью.
Мама. Плохо, если не можешь услышать за этим словом, придуманным детьми, всех прекрасных слов, придуманных уже выросшими детьми взрослыми.
Передо мной большой полукруглый лесной склон. Фантастическое разнообразие цветов: тёмно-зелёные ели, резкие чёрные грозди рябины, чёткие белые полосочки берёзовых стволов, светло-зелёный, серо-зелёный, бледно-зелёный, салатовый, коричневый, оранжевый, золотой, нежно-жёлтый, бронзовый, малахитовый, небесно-синий, голубой, слабо-лиловый, пепельный Все цвета чистые, настоящие!..
Работая на свежем воздухе, поглощённый делами рук, придаю всё меньше значения делами головы и предпочитаю наслаждение природой удовольствию писать об этом наслаждении.
Из четвёртой книжки
(сентябрь второго года март третьего)
Хочется, чтобы не похлёбка житейских мелочей булькала на огне юности хочется плавить на нём драгоценные металлы идей, сомнений, фантазий, известных всем, сливая их в волшебный сплав, неизвестный ещё никому.
Деревья обглоданные рыбины, чешуя которых разбросана вокруг по земле.
Меня пригласили давать уроки сыну одного дипломата. К несчастью, мать этого ребёнка оказалась методистом. Первый урок давала мне она. Я сидел в их гостиной, погружённый в мягкое кресло с белым чехлом, и с ужасом слушал её гладкие увесистые фразы. «Я дидакт, говорила она, но я не знаю самого предмета математики. Вы будете не репетитором, а организатором мЫшления Гены»
На сборнике Северянина стоит предостерегающее «эгофутуризм» как «во дворе злая собака».
Стоят у доски студент и профессор, спорят мои приятели, знакомый рассказывает мне интересный случай Всё это происходит рядом со мной, я участник. И вдруг иногда появляется чудесное чувство: всё окружающее расплывается, становится незначительным, исчезает, и сам я отхожу куда-то в сторону. Чётко, как в увеличительное стекло, я вижу только лица, глаза, жесты чуть ли не мысли! Вглядываюсь, сравниваю, пропитываюсь происходящим, отвлекаясь от его конкретности, стараюсь понять человеческую суть по внешним её проявлениям. Но Профессор спрашивает, понял ли я объяснение теоремы, приятели на чьей я стороне, собеседник что я по этому поводу думаю. Как же, куда мне до такой суеты следя за человеком, я забыл про людей, про свою роль среди них.
Стол поэта. Гипсовый муляж души и сердце из папье-маше, раскрашенное красной масляной краской.
Свистящий ветер огромной и холодной стальной иглой протыкает маленького человечка, потерявшегося в ночи.
Что-то, рождённое в моей душе, стремится наружу и не может найти выхода, словно я могу что-то сказать, но ещё не умею. И мучительно хочется уметь.
Новодевичий монастырь. Старинные стены, купола, башни И каким-то чудом вписывается в их ансамбль далёкий бледный силуэт МГУ. Тоже ведь храм
Ещё не было двух дней, когда бы МГУ явился утром в одинаковом виде. Вот и сегодня он встречает меня по-новому приветливый, морозный, собравший на своём шпиле все немногочисленные лучи робкого солнца.
Наука, не числящаяся в расписании ни одного вуза, наука, которой занимаются избранные и которой занимается каждый, наука, чуждая всем существующим наукам и включающая в себя их все. Эту науку можно было бы назвать человековедением.
Кипящим вулканом, величественным монархом, добродушным меценатом наук, китом, вмещающим в своём чреве тысячи ион таким, всё в новых и в новых образах представляется мне МГУ, вернее, его символ его главное здание.
Тик-тактичность.
Чьей жизни, чьей судьбе я завидую? Да ничьей. Я хочу, чтобы моей жизни можно было завидовать.
Тик-тактичность.
Чьей жизни, чьей судьбе я завидую? Да ничьей. Я хочу, чтобы моей жизни можно было завидовать.
Силой тяготения человек втиснут, если говорить о повседневной жизни, в плоскость. Мало того он сам ещё ухитряется втискивать себя в линии тротуаров, улиц и дорог!
Фонарный столб, зацелованный пьяницами.
Опять МГУ другой. Его золотая звезда стала теперь серебряной, снежной.
Человек, любящий и хорошо знающий поэзию, или будет писать неплохие стихи или не буде писать стихов.
Из плотного барашкового воротника торчит голова старика с двумя складками, расходящимися от носа, такими резкими, что свисает кожа. Чёрная барашковая шапка, седая бородка и чёрные с проседью брови. Но какие брови! распахнутые далеко вперёд над глазами, как крылья.