Всего за 94.9 руб. Купить полную версию
Вариант.
По случаю Чесменской победы в Петропавловском соборе служили торжественно-благодарственное молебствие. Проповедь на случай говорил Платон, для большего эффекта призывая Петра I. Платон сошел с амвона и посохом стучал в гроб Петра, взывая: «Встань, встань, Великий Петр, виждь» и проч.
От-то дурень, шепнул Разумовский соседу, а ну як встане, всем нам палкой достанется.
Когда в обществе рассказывали этот анекдот, кто-то отозвался:
И это Разумовский говорил про времена Екатерины II. Что же бы Петр I сказал про наше и чем бы взыскал наше усердие?..
Шпицрутеном, подхватил другой собеседник.
Как-то раз, за обедом у императрицы, зашел разговор о ябедниках. Екатерина предложила тост за честных людей. Все подняли бокалы, один лишь Разумовский не дотронулся до своего. Государыня, заметив это, спросила его, почему он не доброжелательствует честным людям?
Боюсь мор будет, отвечал Разумовский.
Что у вас нового в Совете? спросил Разумовского один приятель.
Все по-старому, отвечал он, один Панин думает, другой кричит, один Чернышев предлагает, другой трусит, я молчу, а прочие хоть и говорят, да того хуже.
Однажды в Сенате Разумовский отказался подписать решение, которое считал несправедливым.
Государыня желает, чтоб дело было решено таким образом, объявили ему сенаторы.
Когда так не смею ослушаться, сказал Разумовский, взял бумагу, перевернул ее верхом вниз и подписал свое имя
Поступок этот был, разумеется, немедленно доведен до сведения императрицы, которая потребовала от графа Кирилла Григорьевича объяснений.
Я исполнил вашу волю, отвечал он, но так как дело, по моему мнению, неправое и товарищи мои покривили совестью, то я почел нужным криво подписать свое имя.
В другой раз, в Совете разбиралось дело о женитьбе князя Г. Г. Орлова на его двоюродной сестре Екатерине Николаевне Зиновьевой. Орлов, всегдашний недоброжелатель Разумовского, в это время уже был в немилости, и члены Совета, долго пред ним преклонявшиеся, теперь решили разлучить его с женою и заключить их обоих в монастырь. Разумовский отказался подписать приговор и объявил товарищам, что для решения дела не достает выписки из постановления «о кулачных боях». Все засмеялись и просили разъяснения.
Там, продолжал он, сказано, между прочим, «лежачего не бить».
Племянница Разумовского, графиня Софья Осиповна Апраксина, заведовавшая в последнее время его хозяйством, неоднократно требовала уменьшения огромного числа прислуги, находящейся при графе и получавшей ежемесячно более двух тысяч рублей жалованья. Наконец она решилась подать Кирилу Григорьевичу два реестра о необходимых и лишних служителях. Разумовский подписал первый, а последний отложил в сторону, сказав племяннице:
Я согласен с тобою, что эти люди мне не нужны, но спроси их прежде, не имеют ли они во мне надобности? Если они откажутся от меня, то тогда и я, без возражений, откажусь от них.
М. В. Гудович, почти постоянно проживавший у Разумовского и старавшийся всячески вкрасться в его доверенность, гулял с ним как-то по его имению. Проходя мимо только что отстроенного дома графского управляющего, Гудович заметил, что пора бы сменить его, потому что он вор и отстроил дом на графские деньги.
Нет, брат, возразил Разумовский, этому осталось только крышу крыть, а другого возьмешь, тот начнет весь дом сызнова строить.
Когда Потемкин сделался после Орлова любимцем императрицы Екатерины, сельский дьячок, у которого он учился в детстве читать и писать, наслышавшись в своей деревенской глуши, что бывший ученик его попал в знатные люди, решился отправиться в столицу и искать его покровительства и помощи.
Приехав в Петербург, старик явился во дворец, где жил Потемкин, назвал себя и был тотчас же введен в кабинет князя.
Дьячок хотел было броситься в ноги светлейшему, но Потемкин удержал его, посадил в кресло и ласково спросил:
Зачем ты прибыл сюда, старина?
Да вот, ваша светлость, отвечал дьячок, пятьдесят лет Господу Богу служил, а теперь выгнали за неспособностью: говорят, дряхл, глух и глуп стал. Приходится на старости лет побираться мирским подаяньем, а я бы еще послужил матушке-царице не поможешь ли мне у нее чем-нибудь?
Ладно, сказал Потемкин, я похлопочу. Только в какую же должность тебя определить? Разве в соборные дьячки?
Э, нет, ваша светлость, возразил дьячок, ты теперь на мой голос не надейся; нынче я петь-то уж того ау! Да и видеть, надо признаться, стал плохо; печатное едва разбирать могу. А все же не хотелось бы даром хлеб есть.
Так куда же тебя приткнуть?
А уж не знаю. Сам придумай.
Трудную, брат, ты мне задал задачу, сказал улыбаясь Потемкин. Приходи ко мне завтра, а я между тем подумаю.
На другой день утром, проснувшись, светлейший вспомнил о своем старом учителе и, узнав, что он давно дожидается, велел его позвать.
Ну, старина, сказал ему Потемкин, нашел для тебя отличную должность.
Вот спасибо, Ваша Светлость; дай тебе Бог здоровья.
Знаешь Исакиевскую площадь?
Как не знать; и вчера и сегодня через нее к тебе тащился.
Видел Фальконетов монумент императора Петра Великого?
Еще бы!
Ну так сходи же теперь, посмотри, благополучно ли он стоит на месте, и тотчас мне донеси.