Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Привет всем. Обнимаю и целую.
Глеб Ольге
17 ноября 1944
Здравствуй, счастье мое!
Да, я опять себя ловлю
На неосознанной тревоге.
Вчера опять своим «Люблю»
Ты догнала меня в дороге.
Ты любишь. Ты моя, моя
Так почему же в дымный вечер
Перед костром тревожусь я?
О чем? Не сразу я отвечу.
Мы часто говорим о вас,
Солдатские невесты наши;
Разлучены ведь не на час
Мы с вами. Срок разлуки страшен.
Три полных года, три весны!
За это время знаем, верим
Какие не приснятся сны,
Какая весть не стукнет в двери!
Но чтобы полной жизнью жить
И счастье чувствовать глубоко,
Умей же верности служить,
Как мы, солдаты, без упрека.
Нам верность, как закон, как долг,
Как клятвы заповедь святая.
Когда боец приходит в полк,
Её он сердцем принимает.
И не она ль сквозь злую тьму,
Сквозь непогодь, по гололеди
Указывает путь ему,
Ведёт его, ведёт к победе.
Это стихотворение, шестое за неделю, я тоже отправляю в «Комсомольскую правду».
Скучно, грустно от тебя нет писем. Знаю, что не ты виновата, что сам виноват залез так далеко, что к нам и дорог порядочных нет. Вот наш аккуратный почтальон Зайчонок и возит только местные газеты. Всё надеюсь, что как уже бывало получу несколько писем сразу. Побольше бы, чтобы потом долго-долго наслаждаться, перечитывая их, жить полной жизнью.
Завтра начинается, кажется, настоящая война. Кончается наш коротенький полу отдых. Хочется уже доколотить последних гадов, может потом хоть немного отдохнём по-настоящему.
Можно много писать об этой приевшейся войне, но не охота. Мне кажется, что ещё годика три после окончания её мне тошно будет вспоминать эти суровые годы. А потом будем писать мемуары.
Только одно самое главное, самое важное, существенное в эту суровую годину я нашел тебя, или мы нашли друг друга. И май 43 г., лето, зиму 4344 г., август 44 г. (да! и август 44 г.!), и 19 октября это я вспоминаю ежедневно и буду потом вспоминать всю жизнь.
Иногда страшно становится когда подумаю обо всей этой «истории с географией», когда вспомню, что всё началось с газетной статьи, моего письма, написанного так, наобум в редакцию «Комсомольской правды», когда представлю себе, что не напиши я того письма я может так и не узнал бы своей роднушки, не нашел бы своего счастья. Наверное, так и только так должно было быть. И я, как старый магометанин, только лишний раз получил подтверждение своей вере в «фатум» судьбу.
Иногда страшно становится когда подумаю обо всей этой «истории с географией», когда вспомню, что всё началось с газетной статьи, моего письма, написанного так, наобум в редакцию «Комсомольской правды», когда представлю себе, что не напиши я того письма я может так и не узнал бы своей роднушки, не нашел бы своего счастья. Наверное, так и только так должно было быть. И я, как старый магометанин, только лишний раз получил подтверждение своей вере в «фатум» судьбу.
А сейчас хочется верить, что скоро кончится это лихое время, всё будет хорошо, и наконец увижу я свою дорогую Роднушку. Так должно быть.
Хоть одним глазом взглянуть бы, как ты поживаешь, чем занята, как выглядишь сейчас. Представляю себе картину Ваше с Ал. Ос. чаепитие должно быть достойно Рубенса.
Чёрт возьми! Надоело, ох и надоело писать эти: «надеюсь», «хочется», «скоро» и т. д. Разве этими сухими, скупыми словами можно выразить всё, что на душе.
Ну вот, опять зовут. Я безмерно люблю тебя, дорогая.
Твой навечно
Глеб Ольге
18 ноября 1944
Здравствуй, дорогая моя!
Всё в порядке. Здоров, живу твоими письмами и любовью. Ну и надеждами вперемежку с мечтами.
Временами грустно становится уж очень хочется скорее к тебе, очень мне надо тебя повидать. И вообще мне очень-очень много кое-чего надо.
Ты не обижайся, что я сам определяю название твоим чувствам ко мне, хотя ты и избегаешь слова «любовь». Я так много мучился неизвестностью, неопределенностью, что наконец сказал себе: хватит. Перечитал твои письма (что делаю постоянно, особенно, когда нет новых), поразмыслил над твоими такими дорогими и так долго ожидаемыми мной словами «дорогой», «милый». Конечно, такие слова, вообще говоря, особенно ни к чему не обязывают: мы их часто пишем просто знакомым, просто друзьям. Но это «вообще говоря». Когда же они появились в твоих письмах, после такой длительной переписки и у такой сдержанной и скромной девушки, как ты, то позволь мне быть самоуверенным ну не случайно же ты столько месяцев меня успокаиваешь и столько времени и бумаги (хотя и намного меньше, чем я) на меня извела? и самому определить твое чувство, как любовь.
Я понимаю, что если даже всё так, как я самонадеянный чурбан полагаю (я стараюсь в это верить), то тебе это слово всё равно трудно произнести. Ты зрелый политработник, но ещё далеко не зрелая женщина. Так что, если я иногда прибавляю что-нибудь за тебя ты уж меня, дурака, извини.
Слово «жду», тоже можно писать любому фронтовику, с которым переписываешься. Но я в него, решив не терзаться, вкладываю тот смысл, который мне нужен как воздух, то содержание, без которого я не просто не вернусь с этой проклятой войны, но без которого мне с неё даже не захочется возвращаться. И незачем.