Всего за 200 руб. Купить полную версию
Словно детская игрушка,
Белый парус вдалеке,
И серебряную стружку
Ветер гонит по реке.
Горечь тонкая осины,
Сладость нежная цветка
Хватит радости в России
Ни на день, а на века.
Может эти, может какие другие стихи, прочитал я в то время, но какая-то свежесть от всех стихов подписанных «С..Милосердов», всегда присутствовала.
Трудно писать о своём селе, о бондарях, о природе местной. Бедная природа бугор да яма, да речушка, несмотря на гордое название «Большой Ломовис», тихая, маленькая такая, что я её всю переныривал за один заход от берега до берега. А леса у нас нет, луга одни, да и то колхозные объездчики туда не пускают
О чём писать? Об этой кочковатой дороге за окном? Мёрзлая дорога, холодная. Неинтересно! Пойти бы куда-нибудь туда, где белые лебеди снегов скоро с неба спустятся, да в валенках ходить рано, а ботинок или резиновых сапог у меня нет. Правда, галоши вон в углу стоят рубчатые, они у нас «шахтёрками» называются, но они для школы. Оденешь и бегом, чтобы ноги не успели застыть.
Однажды я попробовал написать стихотворение о своей жизни. Правдивое стихотворение. Вроде складно получилось. Читал матери, а она почему-то заплакала, и велела эти стихи никому не показывать. Говорит: «Беду в дом принесёшь. Не пиши больше. Не забивай голову. Не надо»
А мне похвалиться хочется. Слова с языка так и просятся на волю. У Некрасова тоже похожие стихи есть, а мои тоже ничего:
Кушай хлеб, Аркаша,
Молочка-то нет.
Где ж коровка наша?!
Взяли в сельсовет.
Вечерами длинными
Холода и дрожь
А её родимую
Увели под нож.
Ты её по имени
Больше не зови
Молочко из вымени
Потечёт в крови.
Корову нашу, Красавку ненаглядную, действительно увели в счёт госпоставок мяса
Потихоньку, чтобы никто не видел, показал учительнице русского языка. Пожилая учительница, она ещё в земской школе до нового времени уроки вела. Клавдией Петровной звали.
Схватилась Клавдия Петровна за голову:
Ты что? Детям о таких вещах писать нельзя. Забудь эти строчки! И я их не слышала! Понял? Пиши о нашей пионерской дружине, о классе своём.
О пионерской дружине я никогда не писал и не пробовал. Потому что не был я пионером. Поведение не то. Но о классе может, что и получится
На другой день написал о вечной прогульщице уроков Маше, соседке своей. Скушно одному за партой сидеть. А соседка часто пропускает школу. Болеет говорили.
Вот я и написал в стенгазету:
У Чекмарёвой Марии
Каждый день аварии:
В понедельник день бездельник,
А во вторник выходной,
В среду в класс пришла больной
А в четверг и пятницу
Без конца сопатится.
Попробовал бы теперь прощения попросить Да, где там? А-у! не догонишь. Обиделась на меня Маша Чекмарёва. Попросила нашу классную учительницу пересадить её на другой конец. Клавдия Петровна так и сделала. А ко мне посадили Тоньку Пономарёву, двоечницу. Она все контрольные у меня списывала. Пододвинется, бывало, плотно-плотно, вроде озябла, и суёт нос в тетради: «Что это у тебя? Да это что?»
Попробовал бы теперь прощения попросить Да, где там? А-у! не догонишь. Обиделась на меня Маша Чекмарёва. Попросила нашу классную учительницу пересадить её на другой конец. Клавдия Петровна так и сделала. А ко мне посадили Тоньку Пономарёву, двоечницу. Она все контрольные у меня списывала. Пододвинется, бывало, плотно-плотно, вроде озябла, и суёт нос в тетради: «Что это у тебя? Да это что?»
Я ей однажды нос бельевой прищепкой зажал и подержал немного. Пружина стальная. Потом от соплей руки никак не мог оттереть. Драл меня отец потом так, что я сидеть за партой не мог, и стоял все уроки.
Что ты не садишься? спрашивали
Простыл вот говорю, чирей у меня на этом месте!
А-а Тогда стой. Большим вырастишь.
Большим я так и не вырос, в армии, когда случил, в строю почти в самом конце стоял по ранжиру. Не вырос большим, но девочек с тех пор больше не обижал, хотя от них терпел всякое
А потом в классе восьмом-девятом хлынули стихи вроде этих:
Ты восхищалась красками лета,
Луной, что смеялась в небе.
Просила меня: «Опиши всё это
В лирической поэме.
Я целовал твои локоны
По-детски, ещё неумело.
Ромашки цвели около
Белые-белые
Наши мечты и ласки
Слушал задумчивый пруд
Так почему же ромашки
Теперь не цветут?
Но это я воображал больше. В росте себе прибавлял. А на самом деле, даже не целовался ещё
Вот и пришло то заветное «завтра». Школа осталась где-то там, за пыльной дорогой, по которой я ушёл в город. Глаза слезило от пыли Не оглянулся. Не схватился за голову. Оттолкнул дверь и не посмотрел назад.
3
В тот самый год я вытащил счастливый билет, счастливее которого не бывает. Я остался жить.
Молодость больна несуразностями и бредовыми идеями, поступками, объяснить которые я не могу даже сейчас, оглядываясь назад. Почаще бы надо было делать это, чтобы правильнее смотреть и видеть
Тогда был у меня друг Валёк, Валентин Тищенко малый отчаянный, как теперь говорят крутой, склонный к разным поступкам. А поступки эти и у меня были не совсем безобидными.
Валёк страдал фобией бродяжничества. Ко всему прочему, и меня заразил сладостной, щемящей тоской расставания навсегда с проносящимся мимо пространством: посёлками, изменчивым ландшафтом, людьми со всем тем, с которым знаешь уже заранее, никогда не встретишься. Странное чувство