Всего за 100 руб. Купить полную версию
Журналистка вошла в актовый зал, заставленный столами. На столах пирожки, яблоки, стеклянные банки с вареньем, корзинки, поделки. За столами дети, зазывающие:
Покупайте, покупайте! Саше нужна помощь!
К поиску денег подключились учащиеся школы, снова заговорила журналистка. Они организовали благотворительную ярмарку. Кто-то принес выращенные на дачах фрукты и овощи, кто-то глиняные фигурки, сделанные своими руками. Милена Гурова со своей мамой-дизайнером изготовили вот такие симпатичные закладки для книг, журналистка взяла в руки пестрые полоски бумаги. Одна закладка стоит сто рублей. Не так уж много, когда речь идет о спасении жизни. Она не глядя вынула из кармана сторублевую бумажку, положила на стол, пошла дальше. Второго октября здесь же, в гимназии, состоится благотворительный концерт и еще одна ярмарка. Помочь Саше можно и в социальных сетях. Достаточно набрать в поисковике: «Спасите Сашу Куликовских».
Ирина Антоновна нажала красную кнопку на пульте. Экран погас, звук исчез. Море, дома-музеи, Ласточкино гнездо снова оказались далекими, почти не существующими Вода в тазу остыла, ногам стало зябко.
Владимир Гандельсман
Посещение
Ночь декабрьская, холод.
В отчий дом захожу.
Я, старик, ещё молод.
Свет тускнеет в прихожей.
Из столовой отец
сбоку выйдя: «Трагедия
в нашем доме», и тень
к тени, две на паркете.
Мать выходит потом.
«Что стряслось?» замираю.
«Мы вчера, впалым ртом
говорит, оба умерли».
Прохожу. Вижу в спальне
мать у зеркала молодая
прихорашивается, шаль
на плечах, ни следа
смерти, рядом отец
то обнимет её, то смеётся,
слышу скрип половиц,
белый свет на них льётся.
Романс на одной ноте
Вдруг в ночи он забрякал
на гитаре, романс затянул,
и заплакал навзрыд я, беззвучно заплакал,
как на горле петлю затянул.
Потому ль, что сердечно
он фальшивый мотив выводил
и так нежно, так нежно и так человечно
к свету Божьему не выводил.
Что ж, что выпала решка
Мне ль плацкартной тоской исходить
и чуть что выходить покурить? Что за спешка,
если скоро совсем выходить?
Перед отлётом
Вот он, огненный тамбур,
здесь с тобой выпивал я не раз.
Это гамбургер, варвар,
это чизбургер, френч твою фрайз.
Здесь я захорошею
и увижу, как в чёрном окне,
лебединую шею
изогнув, проплываю вовне.
В чёрном космосе жёлтый
куб «Макдональдса». Музы поют.
Что искал, то нашёл ты,
чудной жизни последний приют.
Так давай же потешим
душу, глядя на звёздчатый лёд,
это счастье в чистейшем
виде взято тобой напролёт.
Осень
Лечь в квартире пустой,
глаза закрыть.
Был талантливый, не простой
Время убило прыть.
Кем притворялся ты
лет пятьдесят,
рифмами наводя мосты?
Пересчитать цыплят
самое время. Покой земли.
Только в стекло
ветка мол, за тобой пришли.
Оно и пришло.
Как узнало ты адрес мой?
Даром следы я за-
метал, не приходил домой,
менял адреса?
Даром? Нет его.
Молодому оставь
погремушку часа рассветного.
Ночь наступает. Явь.
Хлеб не тело, вино не кровь.
Образ отшелуши.
Не говори, что в душе любовь,
там ни души.
В изморози поля.
К нулю сползла
температура. И ты с нуля
начинай, не со зла.
Стихи
Стихи
Я искал, где они ютятся.
В магазины ёлочной мишуры
заходил, засматривался на шары
(да святятся!),
в вечереющем ли предместье,
ноющем, как укол
под лопатку, в неоновых окнах школ
(много чести
месту пыток, где ходит завуч
с тощим на затылке узлом,
в костюме, стоящем колом),
в парке, за ночь
ставшим чистой душой без тела,
точно зрение оступилось в даль
и наклонная птица диагональ
пролетела,
я искал их на Орлеанской
набережной шарлеанской и в том
великодушии (с поцелуем-сном,
его лаской),
в том единственном, пожалуй,
за что можно ещё любить
(так чувствовал Сван, готовясь забыть
жизнь, усталый),
в море, шуршащем своим плащом,
вдоль него вечно бы с тобой брести!
я искал их, не видя смысла, прости,
больше ни в чём.
Ночью вздрагивал, шёл на шорох,
память перерыл, как рукопись, вспять,
и когда отчаялся их искать,
я нашёл их.
Ода осени
Когда всей раковиною ушной
прильну, в саду осеннем стоя,
к живому, чувствую душой
с землёй всецело феодальное родство я.
Тогда я завожу интимны
всепрославляющие гимны.
Бывает, что безмерно засмотрюсь,
заслушаюсь и мигом пылко
с жестоким миром замирюсь,
я, высших милостей усердная копилка!
Чу! Тонкую тропинку, верно,
перебежала горна серна.
Уж затевает шахматы листва,
на тихий пруд слетая мелкий,
секунда в воздухе, чиста,
висит, как на флажке, необоримой стрелкой.
То осень, осень златовласа
ждёт окончательного часа.
Мы станем с ней ушедших поминать.
Ни золотых монет, ни меди
своей мне не на что менять.
Пусть боголюбые мне жизнь сулят по смерти,
каким бы ни было жилище,
такой не будет духу пищи.
Не будет. Я всегда хочу домой,
единственный бесценный дар мой.
Фрагмент ограды струнный строй
в развилке дерева мелькнёт горящей арфой.
Погаснет? Я и сам немею,
но быть не радостну не смею.
Апория-1
Жизнь вынашивает воспоминание
о себе, как мать вынашивает дитя,
замедляет ход, излучает сияние
и почти навёрстывает себя, хотя
черепаха была и пребудет чуть впереди
Ахиллеса (и это щит его и его пята).
На часах двенадцать, но без пяти,
скоро, скоро, а в сущности никогда.
Только всю воссоздал, а она ушла
на шажок, не успеть за ней, не успеть.
Бесконечной задуманная, светла
вспоминанием. Невозможна смерть.