Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
У этого залива они повернули.
Ни дороги не было, ни тропинки, но Маруся хорошо знала места и скоро вывела сечевика в чистую степь.
На них пахнуло сильным, крепким, трезвым ароматом свежескошенных степных трав и цветов от огромных, разбросанных по степи стогов сена; сечевик пристально оглянулся во все стороны. За собою невдалеке он увидал в полутьме жилые строенья, укутанные в сень густых деревьев.
Это наша хата, сказала ему Маруся. Загородь близко впереди.
Веди, Маруся, сказал сечевик.
И хоть нигде поблизу не видно было и признака никакой загороди, он, нимало не сомневаясь, зашагал по легким следкам Маруси.
Не успели они сделать пяти шагов, как Маруся промолвила: «Здесь!», и они очутились над чем-то вроде обширной впадины посреди ровной степи, спустились в нее, и на самом дне сечевик разглядел вербовую загородь, а в ней две пары величавых круторогих волов, представлявшихся крутыми холмами на ровной поверхности.
Маруся отворила загородь и дрожащею рукою слегка погладила прежде одну, потом другую рогатую голову. Легкое ласковое мычанье было ей в ответ, и, будто уразумев, что самое главное теперь осмотрительность и тишина, волы, выведенные из загороди, пошли по степи, как тяжелые ладьи по тихим волнам бесшумно, ровно и быстро.
Воз стоял неподалеку у стога, доверху уже наваленный сеном.
Что? спросила Маруся, видя, что сечевик остановился и глядит на нее.
Какая же ты малая, Маруся! промолвил сечевик. Какая же ты малая! Всякий тебя скорее примет за степного жаворонка, чем за деловую особу!
И вправду Маруся не велика была, а среди безбрежной степи, у громадного воза, запряженного мощными волами, подле исполинского сечевика она казалась еще того крохотнее, еще хрупче и еще беззащитней.
А вот мамин большой платок забыт у воза, ответила Маруся. Я его надену по-старушечьи и как сяду на воз, то покажусь старушкою
И уже ее большие глаза глядели на сечевика из-под старушечьей повязки, под которою исчезла кудрявая светло-шелковистая головка и розовые плечики.
Сечевик не мог не улыбнуться и несколько минут не мог или не хотел промолвить ни одного слова.
Голос его был очень тихий, когда он снова заговорил:
Ты хорошо знаешь шлях, Маруся?
Знаю. Все прямо до озерца, а у озерца шлях повернет вправо и уже виден будет хутор пана Кныша, а за хутором уже вольный путь до Чигирина, сказывал пан Крук батьку
А ты знаешь пана Кныша?
Знаю. Он ездит к батьку, разные разности покупает.
А как он тебя, думаешь, примет?
Не знаю, как меня примет.
А как худо?
Но он ведь не изменит?.. и ответила и вместе спросила Маруся. Он к батьку ходит он приятель
А знаешь, Маруся, что теперь повсюду войска стоят, всюду враги шатаются? Знаешь, Маруся, что теперь, вместо цветов, должно быть, по обеим сторонам дороги дым клубится от стрельбы? Резня идет!
Знаю! отвечала Маруся.
Будут глядеть недобрые вражеские глаза тебе в лицо, и если ты собьешься в одном словечке, если только дрогнешь все пропало!
Я не собьюсь в слове, не дрогну Я не боюсь врага, а только боюсь неудачи.
Маруся, знаешь, может, смерть нас постигнет
О, прежде до Чигирина тебе добраться! промолвила Маруся.
И столько мольбы и решимости прозвучало в ее тихих словах!
На этом разговор у них прервался. Волы быстро были запряжены.
Маруся, сказал сечевик, если кто тебя остановит, не падай около воза, как пташка около гнездышка разумеешь?
Разумею! Надо быть, как ты.
Всем говори, что везешь сено пану Кнышу, а коли благополучно доберемся до Кнышова двора, то ты скажи тому, кто выдет навстречу: «Чудесные зеленя у вас, хоть и неспелыми жать так хорошо!» Слышишь?
Слышу, ответила Маруся.
Сечевик зарылся в громаду сена, наваленного на возу, Маруся заняла место возницы, волы тронули, и воз, пошатываясь и переваливаясь, потянулся по росистой степи.
Звезды уже начинали меркнуть; ветерок стал живее, и капельки росы виднее заиграли по траве.
VIII
Тихо подвигался огромный воз по степной дороге; при свете меркнувших звезд мерцала степь, недавно скошенная и уже густо и мягко застлавшаяся новыми травами и цветами, усыпанная еще неувядшими стогами пахучего сена. Тихо подвигался огромный воз по дороге. Тихо было кругом, и два-три далеких крика, два-три далеких выстрела еще больше давали чувствовать эту тишину.
Перед Марусею вид расстилался во все стороны широко и далеко. Каждый легчайший звук уловляло ее чуткое ушко: и самомалейший шорох трав, и шелест птичьих крылышек, и безустанно ее глаза обращались во все стороны и следили за каждою точкой.
Во тьме летнего рассвета неясно видно было ее личико, ничем не выражала она своих мыслей, ни чувств, но вся фигурка ее на высоте косматого зеленого воза говорила о ее неусыпной бдительности, о ее томительной тревоге.
Вдруг послышался топот многоконного отряда; справа показалась толпа верховых и неистово неслась прямо к Марусиному возу.
Несколько диких, охрипших голосов издали закричали ей:
Стой! Стой!
Она остановила воз.
Мгновенно ее окружили, и грубые вопросы на чуждом ей наречии посыпались со всех сторон:
Куда?.. Откуда?.. Чья ты?..
Из хуторка, отвечала Маруся. Данила Чабана дочка. Везу сено в хутор Гоны, к пану Кнышу.