Всего за 129 руб. Купить полную версию
Да!
Конечно!
Само собой!
Мы поможем!
А как же!
Купим!
Где работы?
И началось
Киношники говорили все вместе, громко, взволнованно, друг друга перебивая, размахивая руками.
Давайте смотреть работы!
Скорее!
Пойдёмте смотреть!
Они подхватили нас и вытащили во двор.
Там, возле зелёной скамейки, на которую, ничего толком понять не успев, присели мы с Ворошиловым, они столпились внушительной гурьбою и принялись, времени не теряя, рассматривать содержимое взятой нами с собою папки.
Рисунки, один за другим, вынимались из папки, являлись на свет и на суд людской и тут же передавались из одних рук в другие руки, по эстафете, по кругу.
Раздались, разумеется, вскоре на пространстве двора киношного, поднимаясь к листве подмосковной, к небу синему, характерные, в блёстках дружных эмоций, возгласы.
Блеск!
Отлично!
Вот это да!
Ничего себе!
Не ожидал!
Посмотрите-ка!
Чудо!
Шедевр!
И ещё! И ещё!
Прекрасно!
Превосходно!
Ну, Ворошилов!
Ну, Игорь!
Васильич!
Талант!
Безусловно!
Какой художник!
А я ведь ещё во ВГИКе всем вам говорил, что со временем из него настоящий художник выйдет. И видите вышел! А вы его всё когда-то в киноведы идти агитировали.
А я почему-то сразу поняла: вот это и есть его, Игорёши, призвание!
А я, что скрывать, просто-напросто поражён. Для меня это праздник. Нет, минутку, вы посмотрите, повнимательнее посмотрите. Какая певучая линия! Какой удивительный образ! Как это всё современно, между прочим, и оригинально!
Ворошилыч!
Игорь!
Васильич!
Старик! Ты нас просто потряс!
Молодец!
И тому подобное
Ворошилов рассеянно слушал всеобщие похвалы и задумчиво как-то помалкивал.
Слушал гул голосов и всё больше, уходя в себя, да поглубже, отрешаясь от этого дня, от листвы его с синевою поднебесной, от птичьего щебета и от слов похвальных, сутулился.
Слушал возгласы, мнения слушал торопливые и, почему-то замыкаясь, всё больше и больше, глядя под ноги, в землю, грустнел.
Все хотели помочь Ворошилову.
Все киношники, без исключения.
Незамедлительно. Тут же.
На месте. Прямо сейчас.
Но с деньгами, само собою, у всех, кого ни возьми, было, увы, туговато.
Впрочем, трёшки вначале, а позже и пятёрки, пусть небольшие, что же делать, но тоже деньги, что уж есть, то есть, замелькали мотыльками пёстрыми в болшевском, разогретом, но свежем, воздухе.
Извлекались они из карманов, из бумажников плоских, из дамских, модных, крохотных кошельков.
Они плыли по воздуху, двигались лёгкой стайкою к Ворошилову.
Их горкой хрустящею складывали охотно в его ладони.
Их порою запросто всовывали с размаху ему в карманы.
И навстречу бумажным деньгам замелькали роем густым, широким потоком двинулись в киношные руки бумажные, трепещущие по-птичьи в разогретом болшевском воздухе с голосами людскими, листы с ворошиловскими рисунками.
Киношники наседали:
А это вот сколько стоит?
А это сколько?
А это?
Ворошилов, глядя на них, сутулился и не знал, что ему и отвечать.
Вопрошающе, из глубины смущения своего, иногда смотрел на меня.
А что я прямо сейчас мог ему подсказать?
Его ведь рисунки. Пусть сам решает, как ему быть.
А вокруг зудели, звенели, разливались вовсю голоса:
Ой, купила бы я вот этот рисунок, но у меня, к сожалению, только пятёрка!
Поищу-ка. Так, трёшка. Ещё два рубля. И вдобавок мелочь. А рисунок хочу купить. Что же делать? Может, отдашь?
Игорь, слушай меня, дорогой, а за семь рублей мне отдашь?
Ворошилов махнул рукой:
Да что вы переживаете? Сколько есть у кого, за столько и берите! Рисунки ваши!..
Но так оно, как-то само собою, уже и было.
Сколько там у кого денег в наличии было, столько ему, художнику, тут же и отдавали.
Содержимое папки изрядно вскорости поредело.
Мы сделали перерыв.
К тому же, как оказалось, киношникам после обеда полагался заслуженный отдых.
А у нас ещё несколько летних полновесных дневных часов, до наступления вечера грядущего, было в запасе.
Киношники, прижимая к сердцам своим, переполненным самыми тёплыми чувствами, ворошиловские рисунки, начали расходиться, не прощаясь, мол, вот поспим, да и свидимся вновь непременно, заверяя нас, что продолжат свою акцию дружеской помощи Ворошилычу, их Игорёше:
Здесь кое-кто есть побогаче!
Посолиднее люди найдутся!
Юткевичу надо рисунки показать обязательно, вот что!
Юткевичу! Да! Он купит!
Галичу показать надо попозже. Он купит.
Мелькнул посреди двора, поодаль от суеты людской, режиссёр Мотыль. Помахал рукой Ворошилову:
Игорь, ты слышишь? Привет!
Привет, Володя, привет! откликнулся Ворошилов. Как жизнь? Чем ты занят сейчас?
Да вот, новый фильм снимаю! залезая в машину, ответил Мотыль. Приключенческий фильм. С восточным, представь себе, колоритом. Советский вестерн.
Мотор заработал. Машина плавно тронулась с места.
Мотыль, ещё раз помахав рукой своей режиссёрской, уже из окошка машины, и в нашу, отдельно, сторону, и всем, кто был во дворе, всей публике, оптом, уехал.
Этим новым фильмом его, как несколько позже выяснилось, стал всем известный нынче фильм «Белое солнце пустыни».
Киношный народ как нахлынул, так, сам по себе, и схлынул.
Надо нам было чем-то заполнить образовавшуюся в общении с многочисленными киношниками, пожелавшими помочь Ворошилову, паузу.