Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
Аль поделалось что?
Телушка Гришакина сдохла Еще три скотинки захворали. Дух перевел, сказал: Иди, Дунь, в хутор. Накажи Гришаке и остальным, чтоб пришли нонче скотина, мол, захворала.
Наскорях покрылась Дунятка. Зашагала Дунятка через бугор от солнышка, ползущего из-за кургана.
Проводил ее Григорий и медленно пошел к базу.
Табун ушел в падинку, а около плетней лежали три телки. К полудню подохли все.
Мечется Григорий от табуна к базу: захворало еще две штуки
Одна возле пруда на сыром иле упала; голову повернула к Гришке, мычит протяжно; глаза выпуклые слезой стекленеют, а у Гришки по щекам, от загара бронзовым, свои соленые слезы ползут.
На закате солнца пришла с хозяевами Дунятка
Старый дед Артемыч сказал, трогая костылем недвижную телку:
Шуршелка болесть эта Теперя начнет весь табун валять.
Шкуры ободрали, а туши закопали невдалеке от пруда. Земли сухой и черной насыпали свежий бугор.
А на другой день снова по дороге в хутор вышагивала Дунятка. Заболело сразу семь телят
Дни уплывали черной чередою. Баз опустел. Пусто стало и на душе у Гришки. От полутораста голов осталось пятьдесят. Хозяева приезжали на арбах, обдирали издохших телят, ямы неглубокие рыли в падинке, землей кровянистые туши прикидывали и уезжали. А табун нехотя заходил на баз; телята ревели, чуя кровь и смерть, невидимо ползающую промеж них.
Зорями, когда пожелтевший Гришка отворял скрипучие ворота база, выходил табун на пастьбу и неизменно направлялся через присохшие холмы могил.
Запах разлагающегося мяса, пыль, вздернутая беснующимся скотом, рев, протяжный и беспомощный, и солнце, такое же горячее, в медлительном походе идущее через степь.
Приезжали охотники с хутора. Стреляли вокруг плетней база: хворь лютую пугали от база. А телята всё дохли, и с каждым днем редел и редел табун.
Начал замечать Гришка, что разрыты кое-какие могилы; кости обглоданные находил неподалеку; а табун, беспокойный по ночам, стал пугливый.
В тишине, ночами, вдруг разом распухал дикий рев, и табун, ломая плетни, метался по базу.
Телята повалили плетни, кучками переходили к шалашу. Спали возле огня, тяжело вздыхая и пережевывая траву.
Гришка не догадывался до тех пор, пока ночью не проснулся от собачьего бреха. На ходу надевая полушубок, выскочил из шалаша. Телята затерли его влажными от росы спинами.
Постоял у входа, собакам свистнул и в ответ услышал из Гадючьей балки разноголосый и надрывистый волчий вой. Из тернов, перепоясавших гору, басом откликнулся еще один
Вошел в шалаш, жирник засветил.
Дуня, слышишь?
Переливчатые голоса потухли вместе со звездами на заре.
VПоутру приехали Игнат-мельник и Михей Нестеров. Григорий в шалаше чирики латал. Вошли старики. Дед Игнат шапку снял, щурясь от косых солнечных лучей, ползавших по земляному полу шалаша, руку поднял перекреститься хотел на маленький портрет Ленина, висевший в углу. Разглядел и на полдороге торопливо сунул руку за спину; сплюнул злобно.
Так-с Иконы Божьей, значит, не имеешь?..
Нет
А это кто же на святом месте находится?
Ленин.
То-то и беда наша Бога нетути, и хворь тут как тут Через эти самые дела и телятки-то передохли О-хо-хо, Вседержитель наш милостивый
Теляты, дедушка, оттого дохли, что ветеринара не позвали.
Жили раньше и без ветинара вашего Ученый ты больно уж Лоб бы свой нечистый крестил почаще, и ветинар не нужен был бы.
Михей Нестеров, ворочая глазами, выкрикнул:
Сыми с переднего угла нехристя-то!.. Через тебя, поганца, богохульщика, стадо передохло.
Гришка побледнел слегка.
Дома бы распоряжались Рот-то нечего драть Это вождь пролетариев
Накочетился Михей Нестеров, багровея, орал:
Миру служишь по-нашему и делай Знаем вас, таких-то Гляди, а то скоро управимся.
Вышли, нахлобучив шапки и не прощаясь.
Испуганная, глядела на брата Дунятка.
А через день пришел из хутора кузнец Тихон телушку свою проведать.
Сидел возле шалаша на корточках, цигарку курил, говорил, улыбаясь горько и криво:
Житье наше поганое Старого председателя сместили, управляет теперича Михея Нестерова зять. Ну, вот и крутят на свой норов Вчерась землю делили: как только кому из бедных достается добрая полоса, так зачинают передел делать. Опять на хребтину нам садятся богатеи Позабрали они, Гришуха, всю добрую землицу. А нам суглинок остался Вот она, песня-то какая
До полуночи сидел у огня Григорий и на шафранных разлапистых листьях кукурузы углем выводил заскорузлые строки. Писал про неправильный раздел земли, писал, что вместо ветеринара боролись стрельбою с болезнью скота. И, отдавая пачку сухих исписанных кукурузных листьев Тихону-кузнецу, говорил:
Доведется в округ сходить, то спросишь, где газету «Красную правду» печатают. Отдашь им вот это Я разбористо писал, только не мни, а то уголь сотрешь
Пальцами обожженными, от угля черными, бережно взял шуршащие листки кузнец и за пазуху возле сердца положил. Прощаясь, сказал с той же улыбкой:
Пешком пойду в округ, может, там найду советскую власть Полтораста верст я за трое суток покрою. Через неделю, как вернуся, так гукну тебе
VIОсень шла в дождях, в мокрости пасмурной.
Дунятка с утра ушла в хутор за харчами.
Телята паслись на угорье. Григорий, накинув зипун, ходил за ними следом, головку поблеклую придорожного татарника мял в ладонях задумчиво. Перед сумерками, короткими по-осеннему, с бугра съехали двое конных.