Алексей Герасименко - Я знаю всё о Смысле жизни, или Записки привратника стр 2.

Эта функция тела полностью освобождает мое сознание для свободного полета мысли. Безотходное производство, так сказать. Все в дело. И мысли, и тело.

В процессе такого порхания моих мыслей пришло осознание, что некоторые из них имеют практическую ценность и пригодны для сбраживания в шипучий продукт под маркой «Я знаю в чем смысл жизни».

Это удивило, но заставило задуматься: а не изложить ли их публично, разлив в посуду типа книга. А что? Крафтовое зелье для подарков друзьям на все случаи жизни.

Правда, сказать, проблема в том, что никогда такого не было. В последний десяток лет я если и писал что-то, то это были SMS длиной в три предложения максимум, а чаще в три слова; иногда хватало и трех букв

Из публичных сочинений вспоминаются только школьные. Мучительные школьные сочинения. Я и сейчас напрягаюсь, когда внук говорит: «нам задали на дом сочинение». Сочинить сочинение для меня было так же трудно, как для штрафника работать работу. Поэтому и выходило корявенько.

Это сейчас я уже могу без напряжения написать пару-тройку строк без напряжения, учитывая свой опыт мудрости 65-летней выдержки. А тогда сколько бы ни бился с нами наш одноногий учитель литературы Скибин Михаил Иванович, (а бился он обычно либо линейкой, либо своим костылем), вливая в головы наши свежие знания знания мои никак не могли наполнить эту чашу до краев, намертво как в силикагеле оседая где-то в глубине памяти. Это похоже на чашу оз. Псенодах, воды которого кристальными ручьями стекают со склонов плато Лагонаки (кто не знаком с этим местом описание в приложении) и водоворотом в центре озера исчезают где-то в подземных резервуарах гор, никогда не переполняя его чашу.

Видимо поэтому мои школьные сочинения отличались спартанской краткостью; однако, и талантливость их оценивалась обычно на 3 с плюсом не более. И это, помню, сильно огорчало Михаила Ивановича, поскольку, рядом с пятерками по остальным предметам, эта тройка по литературе выглядела литературно выражаясь диссонансом. Ну, что ж «Всякая голова подобна желудку: одна переваривает входящую в оную пищу, а другая от неё засоряется». (Это не я сказал это глубокие мысли Козьмы Пруткова).

Кажется, я начал «растекаться мыслию по древам», а ведь хотел лишь написать, что сомнения мои записать ли свои мысли или выбросить их из головы долго меня одолевали, пока не развеял их пример Владимира Мономаха. Помню: он воевал, строил, правил; а потом, под вечер своей жизни, взял и написал «Поучение детям». И ведь не зря писал! Вон какие потомки умные получились: спасибо, Юрий, за Москву. (Ну, конечно, я имею ввиду не Лужкова, а Юрия Долгорукого).

Вот и я решил прилепиться к его славе и написать свое поучение. А чего мелочиться? Как говаривал Виктор Федорович (Черномырдин): «Если уж делать, так по-большому».

Итак, взялся за гуж и поехали

Вступление

Да простят и не поймут меня неправильно друзья мои, кои сподобятся читать это эссе, но если я собираюсь ответить на вопрос в чем смысл жизни, то начать лучше с нет, не с конца, а с себя. (Тексту полезно, а мне приятно).

Итак, как и у любого другого человека, основной параметр личности возраст. В моем случае его можно смело измерить песочными часами в том самом смысле, как он был отражен в 90-м афоризме К. Пруткова, то есть содержимым этих часов.

Вообще, ни одна вещь в мире, пожалуй, не содержит такого противоречия между своей формой и содержанием, как песочные часы. Если форма их это молодость, экспрессия, вызывающая в воображении узкую талию и высокую грудь, то содержание песок вызывает в памяти лишь афоризм: «Иного прогуливающегося старца смело уподоблю песочным часам».

Вообще, ни одна вещь в мире, пожалуй, не содержит такого противоречия между своей формой и содержанием, как песочные часы. Если форма их это молодость, экспрессия, вызывающая в воображении узкую талию и высокую грудь, то содержание песок вызывает в памяти лишь афоризм: «Иного прогуливающегося старца смело уподоблю песочным часам».

Сколько себя помню в возрасте совершеннолетнем лучшие воспоминания того времени связаны с горами. Попав под их очарование однажды, получаешь зависимость на всю жизнь. И ты беззащитен; ты подхватишь бациллу стадного образа жизни, называемого горным туризмом, и станешь источником заражения для других. (Немногих, болезнь которых не успела стать хронической, правда, удалось излечить. Но это были жертвы обвиняемых по «делу жён-врачей специалистов по «горной болезни»).

Мои первые походы были в Краснодарских предгорьях. Потом дальше и выше. И руководил всем этим безобразием живая легенда для тех, кто с ним знаком Петр Иванович Быковский. Но не буду здесь поминать его всуе, ибо он заслуживает отдельного рукописного памятника.

Но только добравшись до Эльбруса, попав при этом под влияние лучшего в мире знатока бесконечного числа анекдотов В. В. Подтелкова, для которого ежегодные паломничества в горы ритуал (его бабушка-казачка говорила: «Васыль на Эльбрус ходэ як я до церкви»); добравшись до вечных снегов Эльбруса я стал искателем ответов на вечные вопросы типа: «а на хрена мне это надо?» или по-другому: «а в чем, собственно, смысл жизни?». Но не потому, что кристально чистый разреженный воздух очищает ауру и раскрывает чакры, и не потому, что ты на много километров ближе к богу, чем все земные а тем более глубоководные животные. Хотя и это истинная правда. Дело в другом и все проще.