И еще один сон, когда вы широко раскинули руки и обняли весь мир, и…
— То другое, — перебил Валентин. — А на этот раз мир распадался на части.
— То есть как?
— Буквально. Разваливался на куски. Не осталось ничего, кроме моря тьмы… в нее‑то я и упал…
— Хорнкаст говорил правду, — тихо промолвила Тисана. — Вы и есть мир, ваша светлость. Темное знание ищет к вам путь и собирается со всего света вокруг вас. Это послание, мой лорд, не от Леди, не от Короля Снов, а от самого мира.
Валентин повернулся к вроону.
— Что скажешь, Делиамбр?
— Тисану я знаю, кажется, лет пятьдесят и ни разу не слышал, чтобы с ее уст срывались глупые речи.
— Значит, будет война?
— Думаю, что война, уже началась, — ответил Делиамбр.
2
Хиссуне корил себя за опоздание на пир. Первая официальная церемония, на которой он присутствовал с тех пор, как очутился в кругу приближенных Лорда Валентина, — и на тебе, опоздать на нее. Возмутительная небрежность!
Часть вины лежала на его сестре Эйлимур. Все то время, что он пытался облачиться в красивые парадные одежды, она приставала к нему, суетилась, поправляла наплечную цепь, переживала по поводу длины и покроя камзола, отыскивала на начищенных до зеркального блеска башмаках пятнышки, видимые только ей. Эйлимур было пятнадцать лет, нелегкая пора для девушки — впрочем, Хиссуне иногда казалось, что у девушек любой возраст труден, — и она старалась держаться властно, своевольно, вникая во все домашние дела.
Так что, своим стремлением подготовить его надлежащим образом к банкету у Коронала, она помогла ему опоздать. Эйлимур потратила минут двадцать, как ему показалось, просто вертя в руках эмблему его звания, небольшой золотой эполет в виде звездного огня, который он намеревался носить на левом плече в образуемой цепью петле. Девушка бесконечно долго передвигала этот эполет то в одну, то в другую сторону, чтобы разместить его как можно точнее по центру, вымеряя доли дюйма, пока, наконец, не сказала:
— Отлично. Все. Вот так, посмотри. Нравится?
Она схватила свое старое зеркало, облезлое и потускневшее с обратной стороны, и сунула ему под нос. Хиссуне увидел мутное, искаженное отражение
— этакий незнакомец в пышных одеждах, будто собравшийся на маскарад. Наряд имел картинный, театральный, неправдоподобный вид. И все же он осознал то новое ощущение величавости и властности, пришедшее к нему благодаря одеянию. Как странно, подумал он, что торопливо подогнанное у модного портного из Дворца Масок облачение смогло произвести столь разительную перемену: теперь он больше не Хиссуне — суетливый уличный оборвыш, не беспокойный и неуверенный в себе молодой человек, но Хиссуне‑щеголь, Хиссуне‑павлин, гордый собой соратник Коронала.
А еще — Хиссуне‑опаздывающий. Хотя, если поторопиться, можно было бы добраться вовремя до большого зала Понтифекса.
Но тут вернулась с работы его мать Эльсинома, что стало причиной дальнейшей задержки. Она вошла в комнату, хрупкая, темноволосая, бледная и усталая женщина, и посмотрела на него с таким благоговением и удивлением, будто кто‑то поймал комету и запустил в свободный полет по ее убогой квартире. Глаза Эльсиномы горели, от лица исходил свет, невиданный им раньше.
— Ты потрясающе выглядишь, Хиссуне! Какая роскошь!
Усмехнувшись, он развернулся, чтобы продемонстрировать свое великолепие.
— Просто глазам не верится, да? У меня прямо вид рыцаря с Замковой Горы!
— У тебя вид принца! Коронала!
— Ну да, конечно. Лорд Хиссуне. Короналу, насколько я знаю, подобает горностаевая мантия, чудесный зеленый дублет и еще, пожалуй, огромная затейливая подвеска в виде звездного огня на груди.