3
…Стрельцов рассказывал, что в детской команде завода "Фрезер" он был самым маленьким по росту, но играл центрального нападающего почти в той же манере, что и потом за мастеров. За одно лето - сорок девятого года - он вырос сразу на тринадцать сантиметров - и совсем мальчишкой стал выступать за мужскую команду завода. Когда после игры взрослые футболисты собирались в кафе, Эдика кормили и совали три рубля в кулак - на мороженое. И поскорее отсылали: "Иди, нечего тебе взрослые разговоры слушать, иди гуляй". И он уходил от них - без всяких обид. И - без сожаления. Вне футбольного поля у него ничего с ними общего не было.
Он ехал из Перова в Москву - на футбол. На стадионе "Динамо" часа по четыре отстаивал в очереди за билетом - школьным, самым дешевым.
"По-настоящему, - говорил Стрельцов, - моей командой был, конечно, "Спартак". Но из-за Федотова и Боброва - они мне все-таки нравились больше всех - я болел и за ЦДКА.
Московское "Динамо" и ЦДКА побеждали тогда чаще, чем "Спартак". Но в спартаковской игре была раскрепощенность. Никто не жадничал - все играли в пас. Я чувствовал, что в "Спартаке" ценят игрока понимающего: когда придержать мяч, когда отдать. С мячом они охотно, свободно расставались. И никто из спартаковцев, по-моему, не воображал себя героем, когда мяч забивал".
"Мне хотелось, - признавался Стрельцов, - играть в "Спартаке" и тогда, когда я уже вырос и в "Торпедо" считался стоящим игроком".
Софья Фроловна в разговорах с журналистами любила рассказывать, в какой бедности они с Эдиком жили: сын прибегал, наигравшись во дворе в футбол, а дома куска хлеба не находилось… Маму Эдуарда можно понять. Она в нестарые еще годы перенесла инфаркт, болела астмой, получила инвалидность, но работала - сначала в детском саду, потом на "Фрезере". И Эдик после семилетки не только играл в футбол за команду завода, но и был слесарем-лекальщиком.
Разговоров о бедном детстве он избегал. Может быть, оттого, что, когда мы познакомились, жил он по советским меркам хорошо - и не в его характере было вспоминать о плохом. На банкете в Мячково по случаю выигрыша чемпионата страны в шестьдесят пятом году он в своем тосте весело говорил о свалившемся на него несчастье, искорежившем всю жизнь, как о "случившемся с ним случае". А может быть, молчал про давнишнюю бедность из-за обостренного с годами чувства справедливости. Он-то знал, что провел детство без отца благодаря женской гордости матери.
В сорок третьем году отец приезжал к ним на побывку с фронта. Его сопровождал ординарец. С четырьмя классами образования, столяр с "Фрезера" Стрельцов-старший уходил на войну рядовым - и стал офицером разведки. "Отец у тебя везучий, - объяснял Эдику ординарец, - столько языков на себе притащил, а на самом ни одной царапины…" Эдик в общем-то знал о хладнокровии, которое отец проявлял в экстремальных ситуациях. До войны у отца с матерью случилась как-то буйная ссора. И Софья Фроловна бросила в мужа горячий, схваченный с электроплитки кофейник. А тот подставил свою огромную ладонь - и кофейник врезался в стену. А потом закурил папиросу и спросил у матери: "Успокоилась?"
Ординарец же сообщил зачем-то Софье Фроловне, что у отца на фронте есть женщина - и мать написала отцу, чтобы домой не возвращался. Он и не вернулся. Жил в Киеве с новой семьей.
Эдуард встретился с ним за всю послевоенную жизнь лишь однажды - уже семнадцатилетним игроком команды мастеров - в Ильинке, когда хоронили деда, работавшего на "Фрезере" фрезеровщиком. И у отца, и у деда, считал Эдик, руки были золотые - отец всю мебель дома сделал сам.
И в Ильинке возник конфликт. Кто-то полез на Стрельцова-старшего с топором. Сын, здоровый парень, испугался - псих этот топором мог убить папу. "Что ты, сынок, - успокоил его отец, - мне его топор…" И, как тогда, закурил.
Софья Фроловна считала, что Эдик - "вылитая я". Но Стрельцову хотелось быть похожим на отца. "Я и похож, - говорил он мне, - у него вот только волосы сохранились"… Эдик полысел, вернувшись из заключения.
"Между нами, мать свою я не уважаю", - сказал он в том разговоре неожиданно для меня. Мать в этот момент жарила нам на кухне котлеты. Я понял так, что он не смог простить ей принципиальности, проявленной по отношению к отцу. Конечно, в послевоенном Перове отца ему очень не хватало. Первая жена Стрельцова - Алла - вообще считала причиной всех бед своего непутевого супруга безотцовщину…
…Футбол, который видел подростком Эдик на "Динамо", по его словам, "в меня прямо впитывался, отдельные моменты тех матчей у меня всю жизнь в памяти".
У них во дворе в Перове был ледник, лед засыпался опилками - и когда лед увозили, освобождалась площадка для игры.
С ощущения этих опилок на подошвах и начиналось, возможно, своеобразие его футбола. Но Стрельцова Стрельцовым сделал еще и талант внимательного и благодарного зрителя послевоенного футбола: матчи, увиденные им на "Динамо", привили ему вкус к элитарному толкованию игры.
4
Кто бы поверил, но я помню в некоторых подробностях свое состояние и суетные мечтания в тот мартовский день, когда я узнал о существовании Стрельцова.
Тринадцатилетний школьник, я сидел, вернувшись с уроков, на кухне в квартире на углу Хорошевского шоссе и Беговой улицы, ведшей к стадиону "Динамо", - что совсем немаловажным было в моем самоощущении, - и читал газету "Советский спорт", которую родители после долгих уговоров выписали мне с нескрываемой горечью: узость моих интересов вкупе с невысокой успеваемостью в учебе резонно вызывали у них большие сомнения в будущем сына. Газета действовала на меня терапевтически - углубляясь в ее чтение, я забывал про все неприятности. Непонятно, правда, как уживалось отсутствие личных достижений с происходящим в большом спорте…
Помню, однако, свое смятение перед открывшейся судьбой еще секунду назад неизвестного мне человека, чья близкая молодость вдруг вдохновляюще подействовала на меня. Я помню полуденное солнце на хрусте сминаемого нетерпением газетного листа. Весной я тогда остро испытывал (и до сих пор испытываю) непонятную тоску. Сейчас - зная все дальнейшее - мне, наверное, легче объяснить происхождение этой тоски нежеланием смириться со своим несовершенством и ожиданием воздействия извне, которое ощущал я несомненно, вчитываясь в никак не окрашенные эмоционально строчки, посвященные предстоящему футбольному сезону.
Я допускаю, что, сложись моя жизнь по-иному, Эдуард бы вошел в нее в иных объемах - почему-то мне кажется, что для внутреннего родства с ним неблагополучия во встречной судьбе должно быть больше, чем благополучия, или, может быть, ровно столько же - для остроты чувства равновесия на грани срыва в никуда…
В газетной заметке ничего не предрекалось - сообщался возраст торпедовского новобранца: шестнадцать лет - и всё.
Но ведь различенной мною в строке информации хватило и впоследствии она подтвердилась - и я уверен, что никому из тех, кто застал Стрельцова, не покажется удивительным мое излишне, может быть, личное восприятие всего, что случилось с ним в футболе.
5
Думаю, что для душевного здоровья Эдика - каким-то чудом сбереженного им всему вопреки, до преждевременного смертного часа - гораздо лучше было бы попозже узнать не славу даже, а тяжесть лидерства, особенно трудного для него по его человеческому складу и вместе с тем неизбежного. Из теперешнего далека не фокус догадаться, что предвестником выпавших на долю Стрельцова бед стала ответственная жизнь уже в семнадцать лет у всех на виду, но без сколько-нибудь надежных опор в чем-либо или в ком-либо.
Перегрузки премьерства и лидерства для юного существа, не созданного ни верховодить, ни подавлять чью-то волю, склонного, напротив, поддаваться любому влиянию, быть ведомым, управляемым и безотказным, необыкновенно осложнили жизнь Стрельцова с первых шагов, которые у него несравненно удачнее получались на траве футбольного поля, чем на почве внефутбольного быта. Общительный и безудержно компанейский парень, не признающий дистанций между людьми и принятой в любом обществе субординации, он был - так уж получилось - изначально обречен на невидимое другим и едва ли осознанное тогда им самим одиночество.
Одиночество это - после всего пережитого гордо, горько и молчаливо, без жалоб и обид осознанное, но по-прежнему незаметное для окружающих - он пронес через всю оставшуюся от ослепительной и жестокой к нему юности жизнь…