Всего за 29 руб. Купить полную версию
Становится теплей, правда, ненадолго на углу Инженерной и Бегичева ледяной ветер свирепствует, гоняет палую листву, сухие ветки, бьёт в лицо, раскачивает дорожные знаки, мечется в проходных дворах, пытается оторвать жёлтый фонарь, висящий над входом в гастроном.
Нино сразу же и вспомнила, как на первом курсе института она точно так же вечером стояла на ветру под окнами их квартиры в Алтуфьеве и понимала, что больше не может туда вернуться, больше не в силах выслушивать нотации матери и присутствовать при их с братом скандалах. Сергей тогда как раз познакомился со своей новой пассией, гимнасткой из ветеранской сборной ЦСКА, и стал приводить её домой.
Какая красивая рыжая грузиночка, стерва, наверное, смеялась широкоплечая, плоскогрудая, с мужским подбородком гимнастка, а потом примирительно добавляла: Не обижайся, просто ты красивая, а я нет, хотя мужикам нравлюсь. Да, Серёж?
Лицо бывшего тренера по волейболу при этом вытягивалось и застывало в гримасе потрясённого недоумения вкупе со страхом и разочарованием такими, какими их обычно изображает долговязый, с подведёнными сурьмой глазами рыжий клоун по прозвищу Желтухин.
Нино улыбалась в ответ.
Кстати, о Желтухине.
Он выступал в цирке шапито, что приезжал в Лианозовский парк каждую осень и стоял здесь до Нового года. Однажды во время представления Желтухин, на голове которого, а точнее сказать, в невообразимой копне рыжих волос которого сидел попугай по кличке Зорро, подошёл к Нино и предложил ей выйти с ним на манеж. Этери, бывшая рядом с внучкой, совершенно растерялась, поймав на себе умоляющий взгляд девочки.
Не бойтесь, не бойтесь, не бойтесь доброго Желтухина! хриплым простуженным голосом заголосил Зорро и принялся раскачиваться из стороны в сторону, словно приглашая зрителей поддержать его. Редкие, нестройные, жалостливые аплодисменты неожиданно переросли в бурную овацию, под которую Нино и вышла на манеж. Это было неведомое ранее чувство, когда голоса, смех, разноцветные огни, истошные вопли попугая Зорро и музыка превратились в мешанину, которая и была счастьем, достичь которого в обычной жизни не было никакой возможности. Ведь здесь, на манеже, не было ничего, что могло бы опечалить или испортить настроение, обидеть и заставить загрустить. Один раз насладившись такими счастьем, воистину никогда его не забудешь
Итак, с видом полнейшего восхищения Желтухин церемонно поклонился Нино, причём сделал это так нарочито старательно, что Зорро не удержался у него на голове и под общий смех перелетел на плечо к девочке.
Как тебя зовут?
Нино.
Какое прекрасное имя, Нино!
А я Желтухин, уморительно изображая смущение и серьёзность одновременно, проговорил клоун и протянул девочке выбеленную тальком руку, будем знакомы.
Ты знаешь, почему меня зовут Желтухиным?
Как тебя зовут?
Нино.
Какое прекрасное имя, Нино!
А я Желтухин, уморительно изображая смущение и серьёзность одновременно, проговорил клоун и протянул девочке выбеленную тальком руку, будем знакомы.
Ты знаешь, почему меня зовут Желтухиным?
Нет, удивительно, но, казалось бы, в этой какофонии звуков она должна была растеряться, лишиться дара речи, не слышать и не видеть ничего, но этого не произошло, нет, не знаю. При этом Нино погладила сидевшего у неё на плече Зорро.
Потому что я, деточка, рыжий клоун, я люблю апельсины, фанту и жёлтые воздушные шары.
А я не люблю апельсины, потому что у меня от них диатез.
Как же им не стыдно!
Кому? Нино округлила глаза, делая вид, что не понимает, кого стыдит долговязый, с подведёнными сурьмой глазами клоун.
Апельсинам, Нино, апельсинам!
Позор! Позор! Позор! опять завопил Зорро и вновь принялся раскачиваться из стороны в сторону, приглашая зрителей поддержать шутку. В зале вновь раздались смех и аплодисменты.
Милая Нино, я дарю тебе этот жёлтый воздушный шар, как самой солнечной девочке нашего представления, с этими словами Желтухин, показывая, насколько тяжёл и неподъёмен подарок, пыхтя и едва передвигая ноги, с трудом протянул Нино светящуюся изнутри сферу, держи его крепко и не отпускай, а то он улетит.
Ветер яростно летал, раскачивал висящий над входом в гастроном жёлтый стеклянный шар фонаря, казалось, что хотел оторвать его, металлический крюк скрипел, а по стенам, по оцинкованному профнастилу козырька, по цементным ступеням, по лицу Нино метались тени, вспышки света, блики и отсветы.
Подумалось, что те случайные попутчики в автобусе, которых она больше никогда не увидит, досужие разговоры, по большей части бессмысленные, но почему-то оставляющие в сердце глубокие раны, никуда не деваются, но продолжают жить какой-то своей особенной жизнью, продолжают раскачиваться, вызывая тошноту и озноб.
«Косы рыжие густые, брови чёрные навзлёт, глазки синие, шальные, и танцует, и поёт».
И не танцует она, и не поёт, но если об этом все говорят, значит, хотят её видеть такой, и постоянно сопротивляться этому уже нет сил.
И вновь подумалось: так или иначе мы просто заклеиваем белым пластырем, который со временем потемнеет, здоровый глаз, и он перестанет быть здоровым, вечно находясь в темноте неведения, а ленивый и шальной так и останется ленивым и шальным, приучив нас к тому, что всё, что он видит, и есть правда.