Физкультуру в школе не надо было прогуливать, чайник, произнесенные хриплым шепотом на ухо слова прозвучали райской мелодией. На душе полегчало, очень захотелось потерять сознание и долго валяться.
Я очутился в рубке небольшого катера, ноги подкосились, и я упал. Движок добавил обороты, катер тронулся.
Вколите мне оказывается, даже шептать было очень нелегко.
Что с тобой? В руку вонзилась иголка шприц-тюбика.
Через минуту немного отпустило.
Задели, говорить стало капельку легче.
Кто?
Об этом потом. Тут должен быть еще один катер.
Забудь о нем. Как ты?
Терпимо. Закурить есть?
Курение вред, заявил один из моих спасителей, подавая мне зажженную сигарету. Это я тебе как врач говорю.
Насчет «чайника» извиняюсь, повернулся ко мне рулевой. Ты не чайник, ты сокол.
Не отвлекайся, Лось.
Слушаюсь, командир.
Тот включил рацию.
Как дела?
Нормально.
Встречай.
Жду.
Переговоры в эфире велись на английском с трудноопределимым акцентом, немного напоминающим тот, с которым я беседовал с будущими покойниками.
До припаркованного неподалеку автомобиля я дошел, заботливо поддерживаемый. Все равно меня конкретно штормило и болтало из стороны в сторону. Это навело меня на интересную мысль.
Куда едем? спросил я сноровисто обрабатывающего мою рану командира группы. Как я узнал позже, его позывной был Доктор.
Надо бы сразу в посольство, но как тебя такого?
Как? С песнями!
Объясни.
И я объяснил.
По набережной Фрогнер Странд мы действительно прокатились с песнями и никого этим особо не удивили. Старушка Европа уже начала потихоньку привыкать к богатеньким русским Буратино, вырывающимся к ней в гости из-за «железного занавеса» и на радостях отрывающимся по полной. Сначала спели «Паромщика», и хорошо, что в этот момент нас не слышала Примадонна российской эстрады, эстрада тут же бы осиротела. Потом перешли на песни военных лет. Повернув направо и проехав через железнодорожный переезд, наша музыкальная шкатулка прокатилась по недлинной улочке, название которой напрочь выпало у меня из памяти, еще раз повернула направо и оказалась на улице Драмменсвейн. Притормозили у особняка под номером семьдесят четыре у запертых ворот и начали сигналить. На крыльце посольства появился какой-то персонаж, и через минуту-другую ворота медленно распахнулись. Мы въехали внутрь, выбрались из машины (меня вытащили) и, грянув молодецкое: «Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас», направились к крыльцу, наглядно демонстрируя всем и каждому полную утрату знаменитого советского «облико морале». Я, укутанный почти с головой в кожанку слоновьих размеров, видимо, олицетворял собой тот самый «каркас». Когда мы вошли в здание, я отрубился. Очнулся только на операционном столе и снова ушел в нирвану, на сей раз от наркоза.
По набережной Фрогнер Странд мы действительно прокатились с песнями и никого этим особо не удивили. Старушка Европа уже начала потихоньку привыкать к богатеньким русским Буратино, вырывающимся к ней в гости из-за «железного занавеса» и на радостях отрывающимся по полной. Сначала спели «Паромщика», и хорошо, что в этот момент нас не слышала Примадонна российской эстрады, эстрада тут же бы осиротела. Потом перешли на песни военных лет. Повернув направо и проехав через железнодорожный переезд, наша музыкальная шкатулка прокатилась по недлинной улочке, название которой напрочь выпало у меня из памяти, еще раз повернула направо и оказалась на улице Драмменсвейн. Притормозили у особняка под номером семьдесят четыре у запертых ворот и начали сигналить. На крыльце посольства появился какой-то персонаж, и через минуту-другую ворота медленно распахнулись. Мы въехали внутрь, выбрались из машины (меня вытащили) и, грянув молодецкое: «Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас», направились к крыльцу, наглядно демонстрируя всем и каждому полную утрату знаменитого советского «облико морале». Я, укутанный почти с головой в кожанку слоновьих размеров, видимо, олицетворял собой тот самый «каркас». Когда мы вошли в здание, я отрубился. Очнулся только на операционном столе и снова ушел в нирвану, на сей раз от наркоза.
В Союзе, куда я возвратился через две недели, бледный и ослабевший, меня встретили буквально мордой об стол. Руководство сучило ножками и выражало политическую озабоченность создавшейся ситуацией. Оказывается, ознакомившись с содержанием украденного мной портфельчика, Верховный очень разволновался, опасаясь, что его неправильно поймут и не доверят роль в рекламном ролике про пиццу. А еще мы со спецурой сподобились грохнуть шестерых агентов Моссада (то-то я у одного из убиенных узрел перстенек со звездой Давида), что тоже было признано верхом неполиткорректности.
Долечивался я в закрытом госпитале через пень-колоду, потому меня ежедневно навещал кто-нибудь из высоких начальников и трагическим шепотом в двадцать какой-то там раз сообщал, что ЭТОЙ ОПЕРАЦИИ ВООБЩЕ НЕ БЫЛО. От неимоверной злости на все это мои раны затянулись раньше времени. Мне приказали отрастить бороду и на четыре месяца отправили в знойное Забайкалье обучать будущих притворщиков всякой бяке. Так и улетел я под Новый год из Домодедово весь в этой дурацкой бороде.