Беспорядочная стрельба из нескольких автоматов. Потом гулкий удар.
Фиг вам, суки! кричит Генка. Долбани его, Пашка, гранатой еще раз!
Серега запрыгивает ко мне в бэтээр, прикрываясь от пламени руками. Пули как дождь. Щелкают по броне.
Костя! Костя! кричит он. Ты живой? Ты меня слышишь?
Я открываю рот. У Сереги в лице ужас. Он прямо ладонями гасит на мне огонь. Я хочу закрыть глаза, но век уже нет. Они сгорели.
Сейчас мы тебя вытащим! Капитан уже за нашими побежал. А прапорщика Демидова убили. И плейер его осколком совсем разнесло. Господи, как же это? Ты же совсем обгорел! А я думал ты мертвый! Костя, прости меня! Костя! Я думал ты мертвый!
Серега! голос Генки. Где ты, блин, там?! Тащи его оттуда скорее! Надо уходить! Мы долго здесь не продержимся! У меня скоро патронам конец!
Снова шквал автоматной стрельбы. Потом гулко гранатомет.
Пашка! Приготовился? Раз, два, три! Давай, Серега! Пошел!
Серега склоняется надо мной, и от боли я просыпаюсь.
Вот так я вспомнил. Во сне.
Поэтому теперь я боялся спать. Мне было страшно, когда она приходила со своим уколом.
«Ну, что ты? Чего ты волнуешься? Сейчас укольчик поставлю и сразу уснешь. Измучился совсем. Ничего, еще две минуты и не будет больно. Потерпи, сейчас все пройдет».
«Ну что? Животик болит? сказал врач, склоняясь ко мне. Ничего страшного. Аппендицит это ерунда. Сейчас усыпим тебя, а когда проснешься все уже будет в порядке. Видишь, вон там, в конце коридора, свет? Иди туда. Это операционная».
Они с отцом остались в той комнате, где меня раздели, а я пошел в темноту. Пол был холодный.
«Ты не стой там босиком! крикнул мне в спину врач. Забирайся на стол и лежи. Я сейчас приду».
На мне только длинная, почти до пола, рубаха. В правом боку разрез. Круглый, как яблоко, но намного больше. Как будто кто-то арбузом рубаху порвал. Не очень большим. Трогаю живот через эту дырку и продолжаю идти. Кругом темно, только впереди светится открытая дверь. Там никого. Я иду один шаг, другой. Быстрее идти трудно. Больно там, где на рубахе разрез. И ноги мерзнут. Темнота.
А в комнате никого. Светло, но все равно холодно. Потому что осень, и мама без конца говорит, что от домоуправления тепла, видимо, не дождемся хоть в суд на них подавай, идиоты несчастные, им только водку жрать и по телефону матом ругаться. Оденься, Костя, теплей. А то простынешь, и придется пропускать школу. Где твой свитер?
Где? Где? Под диваном вот где. Один раз надел во дворе пацаны стали дразнить «подсолнухом». Желтые птички, розовые цветы.
А теперь бы нормально. Натянул бы его прямо на эту рубаху с дыркой и свернулся калачиком где-нибудь. Потому что больно. И немного тошнит. Но свернуться негде. Посреди комнаты только какая-то гладильная доска. У мамы почти такая же. Но без ремешков. И лампы у нее такой нет. Огромная больше таза. А внутри еще четыре горят. Настоящий прожектор. Чтобы гладить, такая нам не нужна. Я всегда помогаю ей гладить.
«А ты чего на полу? Из коридора доносится голос доктора. Ну-ка вставай! Я же тебе сказал, забирайся на стол. Ты почему на пол улегся?»
«Там узко. Я упаду».
«Забирайся! Хватит болтать. Помогите ему. Он так никогда не встанет».
Я поворачиваю голову и вижу ко мне идут ноги в женских туфлях. А врач где-то за спиной продолжает говорить. Мужской голос: «Надо же, решил лежачую забастовку здесь нам устроить. Поднимайте его на стол».
У нее руки тоже холодные, но мне уже почти все равно.
«А ну-ка приподнимись чуть-чуть».
«Мне больно».
«Я знаю. Сейчас в маску подышишь и всё пройдет».
«В какую маску?»
«А вот поднимись я тебе покажу».
Стол очень узкий. Она смотрит на меня темной половиной лица и пристегивает мои руки.
«Ну что, теперь будешь плакать? Голос из-под повязки у нее стал другой. Ты же у нас будущий солдат. Солдаты не плачут. Ты любишь кино про войну смотреть?.. Что? Говори громче. Чего ты шепчешь?»
Я повторяю: «Люблю».
«Ну вот. А солдатам, знаешь, как иногда бывает больно? И они не плачут. Они должны терпеть. Ты будешь терпеть, когда пойдешь на войну?»
Я киваю головой, но слезы вытереть не удается. Она пристегнула уже обе руки.
«Молодец. Сейчас я тебе вот тут кое-чем помажу будет немного холодно, но ты потерпи. Ладно?»
Я снова киваю, и она мажет чем-то мокрым там, где на рубахе у меня дыра.
Мне не видно чем она там намазала. Чувствую только, что липко. И стало еще холодней.
«Давайте наркоз», говорит врач. На лице у него тоже повязка.
«Не бойся, малыш, говорит она. Маска плотно прилегает? Не верти головой».
Но я не вертел. Я хотел кивнуть, что прилегает плотно.
«Сейчас я включу тебе газ, а ты начинай считать от ста до одного. В обратную сторону. Понимаешь меня?.. Не верти головой».
И я начал считать. Но потом сбился, потому что старался держать глаза открытыми. Чтобы они не подумали, что я уснул. И не начали резать.
«Ты считаешь?.. Да перестань вертеть головой! Думай о чем-нибудь приятном».
Но я вдруг увидел эту, с длинными волосами. Как она бежит к воротам и забивает отцу гол. А потом глаза просто закрылись. Я хотел им что-то сказать, но не успел. Кажется, о том, что лучше буду считать сначала.
А где Пашка? сказал я, усаживаясь на переднее сиденье Генкиного джипа. Опять, что ли, подрались?