Здесь были миниатюры, изображавшие герцогов Нан-Итонских начиная с эпохи Тюдоров, усыпанные бриллиантами табакерки, подаренные предыдущему герцогу принцем-регентом, часы из оникса со стрелками, украшенными драгоценными камнями, и такие же подсвечники. Прочие многочисленные objets d'art 10 украшали гостиные, прежде чем были перенесены сюда.
Сорильда признавала, что все они служили прекрасным фоном для красоты Айрис, но вместе с тем, как и много раз до этого, задавала себе вопрос: почему женщина с таким изумительным лицом и прекрасных пропорций телом не имеет души и сердца им под стать?
Не одной ей в замке приходилось несладко из-за властолюбивых замашек Айрис, не одна она пострадала из-за привлекательной внешности. Служанки, за которыми не было иной вины, кроме миловидного лица, оказались выдворенными без всяких рекомендательных писем; Сорильда знала, что и ее ждала бы такая же участь, если бы Айрис могла избавиться от нее подобным способом. Герцогиня закончила письмо, вложила его в конверт и запечатала.
— А теперь, Сорильда, поторопись на конюшню, — резко сказала она. — Отдай записку Хаксли и не трать понапрасну времени возле лошадей, а сразу возвращайся сюда.
Сорильда не ответила. Она взяла записку и пошла к выходу. Дойдя до двери, она обернулась и в глазах герцогини увидела выражение, заставившее ее вздрогнуть.
«За что она так меня ненавидит?»— спрашивала она себя, спускаясь по лестнице.
В одном из огромных зеркал в золоченой раме она увидела свое отражение и подумала, насколько жалко выглядит по сравнению с элегантно одетой и красивой герцогиней.
С напомаженными жирными волосами, в тускло-коричневом платье, надетом поверх жалкого подобия кринолина, она выглядела словно воспитанница приюта или продавщица из дешевой лавки.
Единственное, чего Айрис была не в силах изуродовать, так это глаз Сорильды. Такие огромные, что, казалось, заполняли все ее овальное личико, они мерцали зеленым светом в лучах неяркого весеннего солнца, проникавшего сквозь высокие окна холла. Но Сорильда знала, что в глубине их таились печаль и отчаяние, ибо ей было страшно.
«Пройдет время, — сказала она своему отражению, проходя мимо зеркала, — и я стану такой незначительной, что просто перестану существовать».
Эта мысль, словно боль, сидела внутри ее и не уходила, как девушка ни старалась об этом не думать.
Войдя в конюшню, Сорильда отдала письмо Хаксли, старшему конюху:
— Ее светлость просила немедленно доставить его в Уинсфорд-парк.
— Лошадям это неприятно будет, мисс Сорильда, не нравятся им тамошние соперники, — пошутил Хаксли.
Говорил он с ней довольно фамильярно, Сорильда это понимала. Но слуги в замке по-прежнему обращались с ней так, словно она все еще оставалась ребенком, каким впервые прибыла в замок, когда все старались ее утешить.
— Как мне хочется увидеть новых лошадей графа, — вздохнула она.
— Вот как в следующий раз отправитесь кататься верхом, мисс, — ответил Хаксли, — езжайте к Сгоревшему Дубу, что у границы поместья.
— Ты хочешь сказать, что он ездит верхом по Большому Галопу?
— Когда его милость здесь, он там бывает почти каждый день.
— Тогда, если мне удастся, я обязательно взгляну на него, — улыбнулась Сорильда. — Он прекрасный наездник.
— Лучшего я не видывал, — согласился Хаксли. — Мы все ставим на его лошадь в состязаниях на Золотой кубок, хотя мало кто ставит против. — Смотрите, как бы в последний момент его не обскакала какая-нибудь «темная лошадка», — поддразнила Сорильда.
Она знала, что у Хаксли неисправимая привычка азартного игрока делать ставки на скачках. Правду говоря, она частенько обсуждала с ним его различные пари и всегда приходила в восторг, если лошадь, на которую он поставил, оказывалась победительницей.
— Нечего меня пугать, мисс Сорильда, — запротестовал Хаксли. — До чего жаль, что в этом году вас не будет в Аскоте, как мы все ждали.