Всего за 1039.9 руб. Купить полную версию
«Стародавняя потребность быть лучшей во всем ради матери, чтобы в награду удостоиться ее любви» записала Сильвия в дневнике[8], облекая в слова от нашего общего имени форму поведения, которой мы, как это ни банально, подчиняем наши помыслы и поступки. Эта фраза как нельзя лучше объясняет, почему Белоснежка останавливает свой выбор именно на белом. Работы Винникотта, Алис Миллер[9], Маргарет Малер[10] и многих других указывают на очень распространенный психологический процесс, в результате которого ребенок зачастую младенец изобретает и присваивает себе псевдоличность, «мнимое Я», вся роль которой заключается в ублажении родителей в обмен на их любовь.
Алис Миллер описывает, как «истинное Я», загнанное в бессознательное, просыпается к жизни в результате психотерапии (или в состоянии психоза) в виде «опасного чужестранца», перед которым мы чувствуем себя абсолютно беспомощными. Неважно, какое имя мы ему присвоим: Тень, Волк или Колдунья, речь идет о подлинной частице нашей души, которая задыхается в вязкой трясине нашего внутреннего болота и с которой мы все не раз сталкиваемся в ночных кошмарах, просыпаясь от собственного крика или плача, из-за того, что нас опять атаковало наше же «запретное» Я.
«А что произойдет, если я перестану убегать? спрашиваем мы себя, устав от погони. Остановлюсь с разбегу, обернусь: раз, два, три все фигуры на месте замри! И что, превращусь в соляной столб? На меня нападет злодей? Провалюсь? Упаду в обморок?»
Подобно малышкам, испуганно вглядывающимся в ночную темноту комнаты, когда небрежно брошенная на стул одежда принимает очертания чудовища, мы замираем перед отвратительно-заманчивой загадочной неизвестностью: кто прячется там, за елью? Принц, гном или колдунья?
Ой! Это опять всего лишь я сама.
Я поймала себя,
И я замерла
И вот, именно в этот момент неясности, или раздвоенности, врывается в сюжет «злая колдунья» в черном бархате и ярко-красных остроносых туфлях это не кто иной, как «теневая сторона», с отвращением загнанная в глубину души и неожиданно потревоженная ослепляющим неоновым светом самой же Белоснежки. Злобная мачеха, злая колдунья рождается в то самое мгновение, когда Белоснежкой овладевает белизна; она возникает из черного и красного, изгнанных из мира Белоснежки; из того самого черно-красного, насильно упрятанного вглубь, который бурлит, пенится, сотрясает и, приняв незнакомую ранее и вселяющую ужас форму, наконец вырывается наружу.
«Я ревную, завидую, домогаюсь, требую потерянно мечусь; и вместе со мной мечутся отраженные в витринах магазинов и в стеклах автомобилей развевающаяся черная накидка, красные каблуки, алые перчатки чужая, чужая, чужая как никогда»[11], пишет Сильвия Плат, и перед нами возникает женщина, не готовая признать неожиданно проявившиеся в ней и вызывающие отвращение красное и черное. Они, словно негативный снимок ее отбеленного самовосприятия, ей абсолютно чуждый и незнакомый, в котором отображены такие антиобщественные чувства и качества, как ревность, зависть, жадность, алчность, из которых в нашем рассказе выстроен образ злой колдуньи. И точно так же, как Плат, не признает своего черно-красного отражения и Белоснежка. Она делит себя надвое: создает для себя внешний отрицательный образ («злой мачехи») и чувствует, что он ее преследует: это не я, это она в зеркале черно-красная, чужая; она та, что завидует; она жадная, алчная, растерянная; она та, что в устрашающем красном и развевающемся черном. Ну а я? Я Белоснежка. Белоснежная.
Вот что пишет Сильвия Бринтон Перера, юнгианский аналитик, в своей книге «В подземном царстве темной богини. Символический путь женской инициации»[12], посвященной погружению шумерской богини Инанны в подземный мир: «Разветвление надвое часто появляется во снах женщин дочерей патриархальности в виде разделения женского тела на два этажа: до талии и ниже. Верхний отдел (белый) символизирует в основном полезную, кормящую, собственную персональную, возвышенную, достойную, дозволенную и хорошую сторону женщины, а нижний (красный) отвратительные, зловонные, отрицательные, агрессивные и безличностные силы».
Такое патриархальное, моралистическое, силовое общество и родители, которые служат посредниками между ребенком и этим обществом, воспринимаются ребенком как единая и единственная действительность, как бесспорная истина. Это огромное общественно-родительское существо, подобно дрессированным волам, всегда идущее только по проложенной борозде и обладающее неимоверной животной силой, навалившись на ребенка своей гигантской тушей, душит его уникальное первичное «я», заполняет все пространство вокруг, не давая рассмотреть окружающий мир во всем его разнообразии, и удобряет почву своими экскрементами. Из этой почвы пробивается, а затем вырастает маленький «я-ведомый-обществом», тратящий все свои силы на то, чтобы соответствовать образу, который родители, словно прозрачная капельница, покапельно вливают в его организм.
Вот что пишет Сильвия Бринтон Перера, юнгианский аналитик, в своей книге «В подземном царстве темной богини. Символический путь женской инициации»[12], посвященной погружению шумерской богини Инанны в подземный мир: «Разветвление надвое часто появляется во снах женщин дочерей патриархальности в виде разделения женского тела на два этажа: до талии и ниже. Верхний отдел (белый) символизирует в основном полезную, кормящую, собственную персональную, возвышенную, достойную, дозволенную и хорошую сторону женщины, а нижний (красный) отвратительные, зловонные, отрицательные, агрессивные и безличностные силы».