Всего за 679 руб. Купить полную версию
Пошел к выходу, подталкивая впереди себя Прасковью.
Данилка побелел от гнева. Сашка, нисколько не огорченный позором друга, запел:
Елка сухая, топор не берет,
Милка скупая, никак не дает!
Грянул общий смех, сметая возникшую было неловкость. Одна из бойких девиц выдала частушку:
Гармонистов у нас много,
Балалаечник один.
Давайте, девки, сбросимся,
По разочку дадим!
Она шлепнула Сашку по голове кулачком, следом и от других досталось ему оплеух. Мир и веселье были восстановлены.
Степан с Прасковьей сошли с крыльца и укрылись за ним от ветра.
Ты подумала, Парасенька? спросил Степан, прижимая девушку к себе.
Чего ж думать, Степушка? глухо сказала она, зарываясь носом в отворот его тулупа и втягивая, точно зверек, родной запах.
Соболек ты мой, нежно шепнул Степан.
Он ее часто называл собольком, хотя Парасе казалось, что ничего в ней соболиного нет ни бровей, ни пушистых волос. Но звучало сладко. Степан, грозный с виду, могутный, авторитетный, с ней наедине становился мягким и ласковым. Его большие руки кулаки с голову ребенка касались ее бережно, с заботой. Поначалу робевшая до немоты в его присутствии, Парася постепенно перестала пугаться, а потом почувствовала свою власть над этим самым лучшим, красивым, сильным, умным, наипрекрасным человеком. Она творила с ним чудо, но и он зачудил ее до остановки сердца. В его объятиях ей иногда не хватало воздуха, сердце не стучало так бы и померла в эту минуту, не жалко, лучше уж не бывает.
Ты чего там нюхаешь? Степан поднял ее лицо, взял в ладони.
Сладко пахнет.
Да чем же?
Тобою.
Ах, Парасенька! Он снова прижал ее к себе. Голубка ты моя, пичужка
Она хихикнула кокетливо:
Это что за животное я? Чудо-юдо какое-то. Соболек крылатый с клювиком?
Степан тоже рассмеялся.
Парася, нам пожениться надо.
Хорошо.
Но в церковь я идти не могу: ни по совести, ни по долгу, ни по положению. Понимаешь?
Понимаю.
Мы с тобой распишемся по новым правилам.
Не могу я без венчания.
Вот опять! На дворе тыща девятьсот двадцать третий год!
От Рождества Христова! Степушка, сокол мой, я для тебя всё-всё, торопливо заговорила Парася, хоть девичество мое, честь лишь для тебя, с тобой
Сама-то себя слышишь? Девичество, мол, бери, а в жены не хочу
Я хочу! Очень хочу. Только без венца это не жена перед Богом и людьми.
Бога нет! досадливо отрезал Степан.
А кто ж мне такое счастье, кто тебя подарил?
Земные отец и мать.
Ты им сказал?
Сказал.
Прасковья почувствовала по его тону, что объяснение с родителями было нелегким.
Анфиса Ивановна меня не хочет?
Захочет, никуда не денется, отмахнулся Степан. Вот представь, как я в церковь
Я твоей мамы боюсь, перебила Прасковья. Она строгая и меня не любит, да?
Не о том ты кручинишься. Замерзла? Ну, иди сюда! Он распахнул тулуп и охватил полами девушку.
Степан понял, что Парасю ему не уговорить. Она, конечно, политически дремучая, но ведь не твердая, а мягкая и податливая до невозможности. Мягкое сломать нельзя, только растоптать. А топтать свою любушку Степан не желал. Проблема заключалась еще и в том, что с местным батюшкой, отцом Серафимом, Степан был на ножах. Поп не прощал Степану настойчивого и успешного отваживания молодежи от церкви. У них состоялось несколько резких бесед, в которых поп обвинял председателя в бесовщине и насаждении разврата. Степан, подкованный аргументами Вадима Моисеевича, своего главного учителя и наставника, с которым поддерживал постоянную связь, твердил про опиум для народа и приводил факты: в семнадцатом году в армии отменили обязательное присутствие солдат на богослужении, и две трети перестали их посещать. О чем это говорит? Настоящей веры нет, а только принуждение. И доказательств существования бога нет, а есть только ярмо на шее трудового народа и вожжи в руках попов.
В данных обстоятельствах прийти к отцу Серафиму и просить обвенчать совершенно невозможно. Значит, надо ехать за тридевять земель, где тебя никто не знает, и искать попа, который согласится на тайное венчание.
Была середина ноября, а настоящий снег еще не лег. Землю покрывал слой белой крупы. Природа точно злилась: прятала солнце, напускала суровые ветры, стреляла ледяной картечью. Степан проехал верхом семьдесят верст и закоченел до беспамятства. Ввалился в дом к отцу Павлу, неразборчиво поздоровался и рухнул, дойдя до лавки. Попадья и поповны всполошились, принялись его раздевать и отпаивать горячим чаем.
Какая нужда тебя, добрый молодец, заставила в такие погоды ко мне явиться? спросил отец Павел.
Жениться хочу, зубами выбивая дробь о край чашки, простучал Степан. Коня моего, там, во дворе
Присмотрят за твоим конем, успокоил батюшка. Венчаться, значит? Ну-ну. А ведь про тебя знаю. Степан Медведев, точно? Отец Серафим про тебя рассказывал.
«Откажет! мысленно чертыхнулся Степан. Куда мне тогда податься? Чуть не околел, а он откажет».
Но отец Павел согласился их обвенчать через две недели. То ли сыграло роль то, что жених едва не обморозился, то ли уговоры попадьи подействовали Степан сам говорить не мог: согревшись и поев, уснул мертвецким сном. А возможно, между попами существовала какая-то конкуренция и один другому с удовольствием утер нос. Как бы то ни было, договор состоялся.