Я обожал эти социально-политические речи отца, которые понимал по-своему, и недоумевал, отчего президенту Республики никогда не приходило в голову позвать Жозефа в советчики, хотя бы во время каникул: за какие-нибудь три недели отец осчастливил бы все человечество.
Мы вдруг вышли на другую дорогу: она была гораздо шире прежней, но, пожалуй, не в лучшем состоянии.
Мы почти дошли до места встречи, сказал отец, платаны, которые ты видишь вон там, стоят как раз на перекрестке Четырех времен года Посмотрите сюда! неожиданно воскликнул он, указывая на густую траву у основания стены. Вот и обещание благих начинаний!
Мы вдруг вышли на другую дорогу: она была гораздо шире прежней, но, пожалуй, не в лучшем состоянии.
Мы почти дошли до места встречи, сказал отец, платаны, которые ты видишь вон там, стоят как раз на перекрестке Четырех времен года Посмотрите сюда! неожиданно воскликнул он, указывая на густую траву у основания стены. Вот и обещание благих начинаний!
В траве валялись длиннющие проржавевшие железяки.
Что это такое? спросил я.
Рельсы, ответил отец, рельсы для будущей трамвайной линии. Осталось только проложить их!
Рельсы лежали вдоль всей дороги, но скрывавшая их растительность красноречиво свидетельствовала о том, что строители не спешили прокладывать здесь трамвайную линию.
Мы дошли наконец до деревенского кафе «Четыре времени года». Это был маленький домик, приютившийся на развилке под двумя огромными платанами за высоким фонтаном из замшелого, грубо обтесанного камня. Сверкающие струйки, льющиеся из четырех изогнутых трубок, мурлыкали в тени свою прохладную песенку.
Хорошо было бы посидеть под кронами платанов за маленькими зелеными столиками, но мы не попались в эту «западню», в прелести которой скрывалась как раз ее главная опасность.
Мы прошли мимо и сели на парапет у обочины дороги. Мать развернула сверток с едой, и мы стали уплетать хрустящий золотистый, как встарь, хлеб, нежную колбасу с белыми прожилками, в которой я отыскивал зерна перца, вкрапленные в нее, как заветный боб в рождественский пирог, и апельсины, которые по пути к нам долго качало по волнам на испанских баланчеллах.
Жозеф, это очень далеко! между тем озабоченно говорила мать.
А ведь мы еще не дошли! весело отвечал отец. Впереди не меньше часа ходьбы!
Сегодня мы без вещей, а когда нужно будет тащить продукты
Дотащим, постарался успокоить ее отец.
Мама, сказал Поль, нас же трое мужчин. Тебе не придется ничего носить.
Конечно, подтвердил отец, прогулки, правда, длинноватые, но очень полезные для здоровья! К тому же мы будем приезжать туда только на Рождество, на Пасху и на летние каникулы, всего три раза в год! Будем выходить рано утром, завтракать где-нибудь на травке на полпути. Потом еще разок остановимся перекусить. К тому же ты сама видела рельсы. Я поговорю с братом Мишеля, журналистом: недопустимо, чтоб рельсы так долго валялись и ржавели. Держу пари, не пройдет и полгода, как трамвай будет доставлять нас до самого Ла-Круа, что в шестистах метрах отсюда, а от него меньше часа ходьбы.
При этих словах я представил себе, как из травы выскакивают рельсы и сами укладываются на булыжник, а издали доносится приглушенное громыхание трамвая
Однако, подняв голову, я увидел, что приближается не мощная машина, а шаткая пирамида нашей мебели.
Поль радостно вскрикнул и побежал навстречу мулу: крестьянин подхватил его и усадил верхом на шею вьючного животного и вот так, верхом, крепко ухватившись за хомут, опьянев от гордости и страха, улыбаясь какой-то странной улыбкой, порожденной не то радостью, не то ужасом, малыш доехал до нас. Мной овладела постыдная зависть.
Повозка остановилась.
А теперь мы усадим госпожу, сказал крестьянин.
Свернув вчетверо мешок, он положил его на передок повозки у самых оглобель. Отец помог устроиться матери, которая села свесив ноги, примостил у нее на руках сестренку, чей рот был красочно измазан шоколадом, а сам зашагал рядом с ними. Я же, взобравшись на парапет, пританцовывая, шел следом.
Поль, совсем успокоившийся и торжествующий, грациозно раскачивался взад и вперед в такт шагам мула, а я с большим трудом удерживался от жгучего желания вскочить на мула позади него.
Горизонт был скрыт высоким и густым корабельным лесом, который тянулся по сторонам извилистой дороги.
После двадцати минут ходьбы перед нами внезапно открылся вид на деревушку, примостившуюся на самом верху холма между двумя ложбинами.
Справа и слева пейзаж замыкали два крутых каменистых склона, которые в Провансе называют «бары».
Вот и деревушка Ла-Трей! сказал отец.
Впереди дорога круто поднималась вверх.
Здесь, проговорил крестьянин, госпоже придется сойти, а нам подтолкнуть повозку.
Мул и сам уже остановился, мать соскочила на пыльную дорогу, крестьянин снял Поля с его трона, а потом, открыв под днищем телеги нечто вроде ящика, вынул оттуда два больших деревянных клина и протянул один из них удивленной матери.
Это тормозные колодки. Как скажу, подкладывайте одну сзади под колесо вот с этой стороны!
Мать засветилась от возможности участвовать в деле наравне с мужчинами и взяла огромную колодку в свои маленькие ручки.