Кедр за домом Нахрача блестел в свете месяца.
С рассветом в Тобольск, негромко повторил Филофей.
А что стряслось, отче? с подозрением спросил Кирьян.
Митрополит Иоанн скончался.
Откуда известно? удивился Кирьян.
Я знаю.
Но Пантила пылал праведным гневом, а смерть кого-то там в Тобольске для него ничего не значила.
Нельзя уступать вогулам! потребовал он.
Пантила готов был хоть сейчас мчаться на капище и рубить идола, доказывая Нахрачу, кто сильнее. Филофей понял, что молодой остяк не примет его решения без объяснений слишком горела душа от обмана.
Мы уже сделали главное, Панфил, мягко сказал он. Мы нашли у Нахрача слабину. Теперь и мне, и тебе, и вогулам ясно, чего боится Нахрач и что́ он прячет. Остуди сердце. В грядущем году и завершим начатое. Или ты сам опасаешься, что через год твоя вера иссякнет?
Пантила, вспыхнув от стыда, отвернулся. Конечно, отче прав. Желание победить немедленно от неверия в свои силы. Дуют только на сырые дрова. Его, Пантилы, вера ещё пока сырые дрова, и владыка это увидел.
Короткой летней ночи хватило лишь на то, чтобы вытолкать тяжёлый дощаник с берега на глубокую воду и перенести на судно из балагана грузы и припасы. Над тайгой занялся рассвет. В тальнике чирикала одинокая ранняя горихвостка. За рогатой деревней курилось огромное кострище, и белый пар стелился над плоскостью Конды, неподвижной и гладкой в безветрии.
Служилые привязывали парус на релю, лежащую поперёк дощаника. Кирьян и Кузьма Кузнецов, кряхтя, навешивали на кормовой крюк увесистое рулевое перо. Новицкий, где-то пропадавший всю ночь, потерянно сидел на перевёрнутой вогульской лодке. Пантила умывался на мелководье. Филофей, стоя на коленях, задумчиво разглядывал иконы, разложенные на большом полотенце, брошенном поверх травы. Где-то у вогулов запел петух. От деревни к дощанику, покачивая кривыми плечами, шёл горбатый Нахрач.
Ты покидаешь нас, старик? спросил он у владыки. Ты не будешь благодарить нас за то, что мы сожгли Ике-Нуми-Хаума?
Вы сделали это для себя, а не для меня.
Нахрач недовольно поморщился. Всё получилось так, как он хотел, и в то же время не так. Чего-то не хватало. Бегство русских смущало Нахрача.
И ты не будешь надевать на нас кресты, как на Сатыгу?
Не стану торопиться, Филофей бережно складывал иконы в стопку. Я снова приеду к вам будущим летом.
Филофей завернул иконы в полотенце и с трудом поднялся на ноги, держа свёрток с иконами перед собой.
Ты недоволен нами, старик? испытующе спросил Нахрач.
Я доволен вами и благодарю тебя, князь Нахрач Евплоев, Филофей смиренно поклонился вогулу. Вы сделали шаг к богу, и это правильно. Я хочу оставить вам эти иконы, Филофей протянул Нахрачу свёрток.
Нахрач не спешил принять подарок.
Я не знаю, что с ними делать.
Просто раздай людям, и пусть держат их в своих домах, как дорогие вещи. Привыкайте к ним. А потом я всему научу.
Просто раздай людям, и пусть держат их в своих домах, как дорогие вещи. Привыкайте к ним. А потом я всему научу.
Нахрач нехотя взял подарок владыки и сунул подмышку. Его тревожили подозрения: неужели старик догадался, что идол ненастоящий? Догадался, обиделся на вогулов и уходит домой, не прощаясь?.. Тогда не получится восторжествовать над ним на глазах у всего Ваентура Или старик очень умный и отпустил судьбу бежать по тому следу, который чует только она одна? Но как старик мог догадаться? Ему подсказал его бог?
Я хочу сказать тебе, старик, что верю в твоего бога, честно сказал Нахрач. Он и не сомневался в том, что русский бог существует. Твой бог очень сильный. Я вижу это по тебе, Нахрачу приятно было признать могущество соперника: победа над слабым не приносит удовлетворения. Поговорим о твоём боге, когда ты снова приедешь к нам.
Поговорим, согласился Филофей.
Глава 7
Возле худука
И далеко он, Трёхглавый мар?
Ещё в трёх днях.
Может, за два дня дойдём? Мы же налегке.
Они и вправду были налегке, без больших припасов для долгой дороги: четверо конных и четверо на двух телегах. Из телег высовывались рукояти лопат, лестница и длинные кованые стволы допотопных крестьянских фузей, а всадники, и Леонтий тоже, были вооружены мушкетами покороче, чтобы стрелять с седла, и пистолетами. Над овчинными шапками торчали пики.
Как хотят, по степи не ходят, Левонтий, щурясь против низкого утреннего солнца, снисходительно пояснил Савелий Голята. Ходят от худука до худука. Пройдёшь трёхдневный путь за два дня будешь всю ночь облизываться всухую между двумя худуками.
Сам-то ладно, ежели дурак, добавил Макарка, а коням пить надо.
Леонтий знал, что худуками называют степные колодцы. Их выкопали ещё в незапамятные времена, может, каракалпаки, может, казахи, а может, и монголы Чингисхана, когда в Тургайской степи воцарился Джучи.
Везде свои премудрости, признал Леонтий.
А ты как думал? хмыкнул Голята. Степь она непростая. Это лишь кажется, что она как доска плоская на все четыре края света. А в ней и горы есть, и леса, и реки кое-где, и овраги, и утёсы, и яры неприступные.
Даже пещеры есть, сказал Макарка Демьянов.
А пещеры-то откуда? не поверил Леонтий.