Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
С девочкой Фома жил дружно, но, когда она чем-нибудь сердила или дразнила его, он бледнел, ноздри его раздувались, он смешно таращил глаза и азартно бил ее. Она плакала, бежала к матери и жаловалась ей, но Антонина любила Фому и на жалобы дочери мало обращала внимания, что еще более скрепляло дружбу детей. День Фомы был длинен, однообразен. Встав с постели и умывшись, он становился перед образом и, под нашептывание Бузи, читал длинные молитвы. Потом пили чай и много ели сдобных булок, лепешек, пирожков. После чая летом дети отправлялись в густой, огромный сад, спускавшийся в овраг, на дне которого всегда было темно. Оттуда веяло сыростью и чем-то жутким. Детей не пускали даже на край оврага, и это вселило в них страх к оврагу. Зимой, от чая до обеда, играли в комнатах, если на дворе было очень морозно, или шли на двор и там катались с большой ледяной горы.
В полдень обедали «по-русски», как говорил Маякин. Сначала на стол ставили большую чашку жирных щей с ржаными сухарями в них, но без мяса, потом те же щи ели с мясом, нарезанным мелкими кусками, потом жареное поросенка, гуся, телятину или сычуг с кашей, потом снова подавали чашку похлебки с потрохами или лапши, и заключалось все это чем-нибудь сладким и сдобным. Пили квасы: брусничный, можжевеловый, хлебный, их всегда у Антонины Ивановны было несколько сортов. Ели молча, лишь вздыхая от усталости; детям ставили отдельную чашку для обоих, все взрослые ели из одной. Разомлев от такого обеда ложились спать, и часа два-три кряду в доме Маякина слышался только храп и сонные вздохи.
Проснувшись пили чай и разговаривали о городских новостях, о певчих, дьяконах, свадьбах, о зазорном поведении того или другого знакомого купца После чая Маякин говорил жене:
Ну-ка, мать, дай-ка сюда Библию-то
Чаще всего Яков Тарасович читал книгу Иова. Надевши на свой большой, хищный нос очки в тяжелой серебряной оправе, он обводил глазами слушателей все ли на местах?
Они все сидели там, где он привык их видеть, и на лицах у них было знакомое ему выражение благочестия, тупое и боязливое.
«Был человек в земле Уц» начинал Маякин сиплым голосом, и Фома, сидевший рядом с Любой в углу комнаты на диване, уже знал, что сейчас его крестный замолчит и погладит себя рукой по лысине. Он сидел и, слушая, рисовал себе человека земли Уц. Человек этот был высок и наг, глаза у него были огромные, как у Нерукотворного Спаса, и голос как большая медная труба, на которой играют солдаты в лагерях. Человек с каждой минутой все рос; дорастая до неба, он погружал свои темные руки в облака и, разрывая их, кричал страшным голосом:
«На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого бог окружил мраком?»
Фоме становилось боязно, и он вздрагивал; дрема отлетала от него, он слышал голос крестного, который, пощипывая бородку, с тонкой усмешкой говорил:
Ишь ведь как дерзит
Мальчик знал, что крестный говорит это о человеке из земли Уц, и улыбка крестного успокаивала мальчика. Не изломает неба, не разорвет его тот человек своими страшными руками И Фома снова видит человека он сидит на земле, «тело его покрыто червями и пыльными струпьями, кожа его гноится». Но он уже маленький и жалкий, он просто как нищий на церковной паперти
Вот он говорит:
«Что такое человек, чтоб быть ему чистым и чтоб рожденному женщиной быть праведным?»
Это он богу говорит внушительно пояснял Маякин. Как, говорит, могу быть праведным, ежели я плоть? Это богу вопрос
И чтец победоносно и вопросительно оглядывает слушательниц.
Удостоился праведник вздыхая, отвечают они.
Яков Маякин, посмеиваясь, оглядывает их и говорит:
Дуры!.. Ведите-ка ребят-то спать
Игнат бывал у Маякиных каждый день, привозил сыну игрушек, хватал его на руки и тискал, но порой недовольно и с худо скрытым беспокойством говорил ему:
Чего ты бука какой? Чего ты мало смеешься?
И жаловался куму:
Боюсь я Фомка-то в мать бы не пошел Глаза у него невеселые
Рано больно беспокоишься, усмехался Маякин.
Он тоже любил крестника; и, когда однажды Игнат объявил ему, что возьмет Фому к себе, Маякин искренно огорчился.
Оставь!.. просил он. Смотри привык к нам мальчишка-то, плачет вон
Перестанет!.. Не для тебя я сына родил. У вас тут дух тяжелый скучно, ровно в монастыре. Это вредно ребенку. А мне без него нерадостно. Придешь домой пусто. Не глядел бы ни на что. Не к вам же мне переселиться ради него, не я для него, он для меня. Так-то. Сестра Анфиса приехала присмотр за ним будет
И мальчика привезли в дом отца.
Там встретила его смешная старуха с длинным крючковатым носом и большим ртом без зубов. Высокая, сутулая, одетая в серое платье, с седыми волосами, прикрытыми черной шелковой головкой, она сначала не понравилась мальчику, даже испугала его. Но, когда он рассмотрел на ее сморщенном лице черные глаза, ласково улыбавшиеся ему, он сразу доверчиво ткнулся головой в ее колени.
Сиротинка моя болезная! говорила она бархатным, дрожащим от полноты звука голосом и тихо гладила его рукой по лицу. Ишь прильнул как дитятко мое милое!
Было что-то особенно сладкое в ее ласке, что-то совершенно новое для Фомы, и он смотрел в глаза старухе с любопытством и ожиданием на лице. Эта старуха ввела его в новый, дотоле неизвестный ему мир. В первый же день, уложив его в кровать, она села рядом с нею и, наклоняясь над ребенком, спросила его: