— Скотина-то вернулась!
— Заговор кончился — вот и вернулась.
— Что ж она тощая такая пришла да в грязи по самы рога?
— Какая скотина? — спросил Петька.
— Да когда староверы исчезали. Исчезала с ними и скотина ихняя: и коровы и кони. А когда деревню немцы спалили, недели через три явилась скотина. Вот и Орлик мой прибежал… Утром пошёл я через Староверовку. Смотрю, а на пепелище жеребёнок ходит. Стал я его звать — не даётся! Два дня я его ловил. А уж какой конёк распрекрасный оказался! Мы бы без него пропали. Одна лошадь на весь колхоз! Спаситель наш, кормилец!
— Смотрите! — ахнула Катя. — Что Петя нарисовал! — Ух ты, плясун какой!
А Петька и сам не знал, как у него получилось. Нарисовал он не матрешку, а балалаечника в картузе и с усами.
— Вона! — всплеснула руками бабушка. — Да ты у нас, Петяша, художник.
Балалаечник и вправду был удачный — весёлый, пузатый, так и казалось, что сейчас он подмигнёт и пустится в пляс.
— И как же ты придумал такого нарисовать! Мы все матрёшек, а он, поди ж ты!
Петька покраснел от удовольствия. Его хвалили, наверное, первый раз в жизни.
— Художник ты, Пётра! Живописец!
Украдкой Петька глянул на Катю, а та смотрела на него восторженно, потому что открыла в нём ещё один талант.
— Да ладно, чего там… Я таких в сувенирном магазине видел, — сказал Петька и удивился сам себе. Он сказал правду! Ведь можно было рассказать, что он давно учится в художественной школе, или что лично знал художника Репина, или ещё что-нибудь… Что он, например, давно придумал таких балалаечников и их уже отправили на выставку в Монреаль… Аон вдруг сказал правду!
Петька долго ворочался на своём поющем диване, а когда уснул, то увидел во сне Антипу Пророкова, который варил в расписном горшке какую-то траву и кормил белого жеребёнка.
Глава двенадцатая
КАКОЙ ЖЕ НОВЫЙ ГОД БЕЗ ЁЛКИ?
Ночью Петька несколько раз просыпался. Ему всё чудилась печка на полянке и плач, похожий на музыку. Никогда и ни к кому Столбов не испытывал никакой жалости. Случая не было. И даже если бы Петьку спросили: какой он, добрый или злой — ни он да, наверное, и никто не ответил бы.
А сейчас он мучался от нового чувства. Будь он постарше, он бы знал, что это новое чувство называется состраданием.
Опять в избе никого не было. Но светило весёлое солнце. Лазер возился, пытаясь поймать пылинки, плясавшие в солнечном луче.
Петька выпутался из одеяла. Встал. В комнате было тепло и весело. Петька впервые заметил, как красиво убрана горница, в которой он спал: белые кружевные занавески на окнах, пёстрые половики, ослепительно белый бок печки, резная лавка, расписной сундук. А на полках старинные синие тарелки, на них диковинные леса, охотники в заморских шляпах, олени с человеческими глазами…
— Лазер! — сказал Петька. — Это же можно на лыжах побегать!
Он быстро оделся. На столе на листочке в клеточку было написано: «Ушёл на поле. Ешь. Клавдий». Петька быстро выпил молоко. Хлеб спрятал в карман и, схватив в сенях лыжи, вылетел на улицу. Снег сверкал так ослепительно, что Петька даже скривился.
Петька ещё издали заметил оранжевый Катин полушубок. Вокруг неё, как медвежата, копошились закутанные малыши. Визг и смех доносились оттуда.
— Привет!
— Здрассти… — сказала Катя, но голос у неё был совсем невесёлый.
— Ты чего? — спросил Петька.
— Катайтися! Катайтися! — сказала девочка насторожившимся малышам. Они покорно влезли в большие санки и покатили с горы.
— Сегодня же тридцать первое, — сказала Катя, — а ёлки нет! И папа уехал в район, там дорогу замело — он разгребает, и когда приедет, неизвестно.