Я с радостью увидел, что там и Марсал, и Ибериец, чей шлем из-за замотанного уха съехал на бок. Они отпрыгивали, перебегали, пригибаясь к земле, уворачиваясь от передних ног лошади: та плевалась кровавой пеной и пыталась достать их копытами. Судя по всему, они имели дело со знатным германцем. На нем были настоящие доспехи, а лошадь покрывала попона с нашитыми на нее медными бляшками. Никак не удавалось достать ни ее, ни всадника. Но их не выпускали из круга. Я сунулся было, но тут же получил удар копытом в лицо. Словно что-то взорвалось в моей правой глазнице. Видимо, сознание вернулось ко мне не сразу. Когда я поднимался с земли, всадник и легионеры были уже в стороне. А Марсал сжимал в руках подобранное с земли копье и норовил оказаться против лошадиной морды.
Когда ему это удалось, он заорал. Заорал так, как мог только Марсал. Лошадь испуганно встала на дыбы. И Марсал, воспользовавшись этим, ударил ее в горло, под медные бляшки.
Германцев как будто не стало меньше. Все так же их конные толпы крутились поблизости. Остатки нашей когорты сменили. Теперь мы шли в главной колонне. Чужака оглушило, он едва соображал и с трудом передвигал ноги. Его оружие несли Сцева и Ибериец, а мы с Марсалом поддерживали за предплечья. Оставить нельзя — германцы добивали всех раненых.
К вечеру мы были перед новым лесом. Лес в этих местах — как крепость. Нужен штурм для того, чтобы войти в него.
Теперь перед нами были не только херуски. К ним присоединились и другие племена. Хавки, бруктеры — если вам что-то говорят эти слова.
Мы продвигались очень медленно. Перед нами возникали то стены лучников, то клинообразные отряды со щитами и копьями. Варвары прятались даже в кронах деревьев. У них там, наверху, было все, включая жаровни. На жаровнях они грели горшки со смолой или жиром. Я видел, как один германец плеснул смолой, швырнул в легионеров горшок, а потом с ножом в руке прыгнул сам.
Правда, в настоящее сражение они не ввязывались. Как только начиналась серьезная схватка, варвары отступали. Словно просто задерживали нас.
Чужак совсем отошел и ступал с каждым шагом все увереннее. К счастью, лес оказался небольшим. Когда солнце зашло, мы были уже на его опушке. Перед нами лежал пустырь, а дальше — холмы, за которыми темнела разорванная посередине ущельем горная гряда. Вот он, проход, за которым нас уже не остановит ничто. Там кончаются леса. Там Ализон.
В этот момент со мной стало происходить что-то непонятное. Совсем не так, как при вчерашнем пробуждении. Я думал, открывать мне глаза или нет. Какая-то сила выкручивала меня оттуда, но я чувствовал, что могу сопротивляться ей.
Все-таки я проснулся.
Если вчерашний день был днем восторгов, то этот — днем ужаса. Слишком велика была разница — моя психика с трудом выдерживала прыжки из одного человека в другого.
Я знал, что проход нам взять не удастся. Именно здесь погибнет большая часть армии. Остальные попадут в плен, и их тоже ждет незавидная судьба. Я был убежден, что ночью опять окажусь там. Как раз во время последнего губительного боя.
Губительного и для меня. Правый глаз распух и не видел почти ничего. Значит, если бы мне сегодня отрубили руку, я проснулся бы без руки.
Я позвонил на работу и сказал, что заболел.
Потом делал примочки на глаз и паниковал. В голове не укладывалось сочетание этих миров: один, где тебя могут убить каждую минуту, где страха смерти почти нет, есть лишь желание выбраться и отомстить. Или наоборот — отомстить и выбраться. И другой мир, защищенный четырьмя стенами, одеялом, медицинским обслуживанием, где страх перед смертью, наоборот, ввергал меня в панику.
Нет, паника — не то слово. Оба мира уже сосуществовали во мне.