Всего за 649 руб. Купить полную версию
Историки Москвы предполагают, что лучшее изображение Ваганьковского царского двора, на Сигизмундовом плане Москвы 1610 года, заимствует черты двора Опричного: гербовые ворота, башня, каменные стены, как и описывал немец-опричник Штаден. Ваганьковские царские хоромы на рисунке развернуты на Кремль, увенчанные в центре мощной шатровой башней. Похожим образом мы описали бы и дом Петра Пашкова, заменяя башню бельведером.
Дом Александра Ильича Пашкова. Фасад и план. 1800-е. Альбомы Казакова
В устройстве Опричного двора по Штадену тоже опознается некая праформа знакомой композиции Пашкова дома: три мощные постройки под гербовыми орлами, развернутыми грудью к земщине Кремлю, и переходы на столбах вокруг покоев и до стен.
Опричный двор был в некотором смысле последованием, проекцией Ваганьковского государева двора. Древняя крепость Арбат обороняла стрелку старых киево-смоленской и новгородской (Волоцкой) дорог, теперешних Волхонки и Знаменки. С веками торг, образовавшийся у этой стрелки, ушел на холм Кремля, образовав Красную площадь. Следя за переходом торга, загородные дороги пришли в движение, то замещая друг за другом ложа уже оформившихся улиц, то образуя новые. Так, новгородская дорога перешла на ложе улицы Никитской, смоленская на ложе Воздвиженки-Арбата. Устья этих улиц и закрепил Опричный двор. Ушедший, в сущности, за торгом, он отнесся к Красной площади так, как Ваганьковский двор к Боровицкой.
Это отношение модельно повторилось в нововременском архитектурном споре двух Пашковых, из которых Александр Ильич строился позже.
Ваганьково опричных лет предположительно упоминается в нашествие Девлет-Гирея, под 1571 годом, с именем острога «за Неглинною от Ваганьково». Татары взрывают его и поджигают посад, горящий, впрочем, не татарским поджогом, но гневом Божиим: Девлет-Гирей воспринимался наказанием царю Ивану за опричнину. Хронист немедля переводит взгляд с Ваганьковского на Опричный двор, означенный его дворцовой церковью Петра и Павла: «Загореся Петр Святы на Арбате, сорвало с него верх и выбросило в город в Кремль». В этом переводе взгляда сказывается кремлевский, земский адрес наблюдателя: Опричный и Ваганьковский дворы смотрелись из Кремля оплечьями Арбата, угловыми цитаделями опричного удела.
Это отношение модельно повторилось в нововременском архитектурном споре двух Пашковых, из которых Александр Ильич строился позже.
Ваганьково опричных лет предположительно упоминается в нашествие Девлет-Гирея, под 1571 годом, с именем острога «за Неглинною от Ваганьково». Татары взрывают его и поджигают посад, горящий, впрочем, не татарским поджогом, но гневом Божиим: Девлет-Гирей воспринимался наказанием царю Ивану за опричнину. Хронист немедля переводит взгляд с Ваганьковского на Опричный двор, означенный его дворцовой церковью Петра и Павла: «Загореся Петр Святы на Арбате, сорвало с него верх и выбросило в город в Кремль». В этом переводе взгляда сказывается кремлевский, земский адрес наблюдателя: Опричный и Ваганьковский дворы смотрелись из Кремля оплечьями Арбата, угловыми цитаделями опричного удела.
Вскоре после крымского набега опричнина была упразднена, ее название запрещено. Однако мало лет спустя, в 1575 году, Грозный венчал великим княжением (все же не царством) знаменитого Симеона Бекбулатовича, вновь оставил Кремль и съехал на насиженное место бывший Опричный, ныне безымянный, двор. Теперь Иван назвался Иванцом Московским.
Иванец, смиренный паче гордости, русская царская болезнь, правда, с различным выходом. Другой раз Иванец оборотился десятником Михайловым, не за Неглинной, но на Яузе, а после на Неве поставившим свою столицу.
Впрочем, и на Ваганьковском холме, в архитектуре бюргерских палат дьяка Иванова, запечатлелся беглый дух царя Петра. Одну седьмую Семихолмия дьяк отдал никоторому не Риму Амстердаму, городу ниже моря, анти-холму.
Живи один
Память царского бегства, местная память Ваганьковского и Опричного дворов усвоили Пашкову дому его царственность, несоразмерную партикулярности строителя. Когда и если мы выносим за скобки эту память, царская стать дворца значит нам лишь царское достоинство ничтожного Пашкова или бывшего к его услугам гения архитектуры, словом, частного лица. Но взятый в археологическом, «нулевом» цикле, дом Пашкова говорит, наоборот, о человеческом достоинстве или о недостоинстве царя. О человеческом в царе, который то юродствует, то скоморошествует, то уходит на удел, то мореплавает и плотничает, то снимается, как дачник, на домашнее кино.
Формула «Государство это я», предложенная Михаилом Алленовым в обоснование Пашкова дома, принадлежит монарху. Другое дело формула «Ты царь. Живи один», принадлежащая поэту: формула царственной частности.
Раздел земли
Опричный царь оставил царский холм Кремля аристократии и ее властному собранию, уйдя на занеглименский посад.
Посадские, однако, из Арбата выселялись, кроме тех, которых поверстали в опричнину; поверстанные из других частей Москвы переходили в Арбат. Царь, писал Иван Тимофеев, «подвигся толик, яко возненавиде гради земли своея вся и во гневе своем разделением раздвоения един люди раздели и яко двоеверны сотвори, овы усвояя, овы же отметашася, яко чюжи отрину».