Городницкий Александр Моисеевич - Избранное. Стихи, песни, поэмы стр 11.

Дворы-колодцы детства моего,
Я вижу их из года в год всё ближе.
На них ложился отблеск солнца рыжий,
Над ними выли голоса тревог.
Слетал в них сверху нежный пух зимы,
Осколки били проходящим градом.
Здесь жили кошки, голуби и мы 
Болезненные дети Ленинграда.
Нас век делил на мёртвых и живых.
В сугробах у ворот лежала Мойка,
И не было отходов пищевых
В углу двора, где быть должна помойка.
Но март звенел капелью дождевой,
Дымилась у камней земля сырая.
Мы прорастали бледною травой
Меж лабиринтов дровяных сараев.
И плесень зацветала на стене,
И облака всходили жёлтой пеной,
И патефон в распахнутом окне
Хрипел словами песни довоенной.
Дворы-колодцы, давнее жильё,
Мне в вас теперь до старости глядеться,
Чтобы увидеть собственное детство 
Былое отражение своё.

В пространстве ледяном
Огонь мерцает в море, 
Взгляни же перед сном
На остров Маккуори,
Плывущий из сегодня во вчера.
Сейчас там дождь и мрак,
Туссок двуостролистый,
И синезвёздный флаг,
И двадцать австралийцев,
Исследующих сушу и ветра.

Ты слышишь трубный звук, 
Слоны трубят в тумане,
Зовя своих подруг.
Их водоросли манят
В холодные подводные леса.
Литые их тела
Покрыты горькой пылью,
И вторит им скала,
Где пахнущая гнилью
Прибойная вскипает полоса.

Густеет темнота.
Мне не вернуть теперь их, 
Безлюдные места,
Где падает на берег
Тяжеловесный занавес дождя.
Там утром над водой,
Настоянной, как вина,
Над пеною седой
Беседуют пингвины,
Руками по-одесски разводя.

Покинут материк,
Текут морские мили.
Покажется на миг,
Что нету и в помине
Земли той, где родился ты и рос, 
На острове крутом
Твои остались корни,
Где быстрый, как «Фантом»,
Пикирует поморник,
И над гнездом танцует альбатрос.

Смотри же на залив,
Где дышит Антарктида.
Так, ужас затаив,
В преддверии Аида
Цеплялись греки глазом за края
Покинутой земли,
И с середины Стикса
Назад, пока могли,
Смотрели, зубы стиснув:
Недобрая, а всё-таки своя.

Очерчен контур гор
Путём неярким Млечным,
И остров, как линкор,
Уходит курсом встречным, 
Был близок он и сразу стал далёк.
Там мечется трава
В прибойном гулком плеске,
И всё  лишь острова,
Короткие отрезки,
Как ты, как я, как наших жизней срок.

И вблизи, и вдали  всё вода да вода.
Плыть в широтах любых нам, вздыхая о ком-то.
Ах, питомцы Земли, как мы рады, когда
На локаторе вспыхнет мерцающий контур!
Над крутыми волнами в ненастные дни,
И в тропический штиль, и в полярном тумане
Нас своими огнями всё манят они,
Острова в океане, острова в океане.

К ночи сменится ветер, наступит прилив.
Мы вернёмся на судно для вахт и авралов,
Пару сломанных веток с собой прихватив
И стеклянный рисунок погибших кораллов.
И забудем мы их, как случайный музей,
Как цветное кино на вчерашнем экране, 
Те места, где своих мы теряем друзей, 
Острова в океане, острова в океане.

А за бортом темно. Только россыпь огней
На далёких хребтах, проплывающих мимо.
Так ведётся давно  с незапамятных дней.
И останется так до скончания мира.
Не спеши же мне вдруг говорить про любовь, 
Между нами нельзя сократить расстояний,
Потому что, мой друг, мы ведь тоже с тобой
Острова в океане, острова в океане.

Кем вписан он в гранит и мох,
Рисунок улиц ленинградских,
На перепутье двух эпох,
Бессмысленных и азиатских?
Насильно Русь привёл сюда
Разочарованный в Востоке
Самодержавный государь,
Сентиментальный и жестокий.
Для пушек выплавив металл,
Одев гранитом бастионы,
Он об Италии мечтал,
О звонкой славе Альбиона.
Не зря судьба переплела
Над хмурой невскою протокой
Соборов римских купола,
Лепное золото барокко.
И меж аллей, где тишина
Порхает легкокрылым Фебом,
Античных статуй белизна
Сливается с полночным небом.
Прости же, Англия, прости
И ты, Италия седая!
Не там Владимир нас крестил 
Был прав безумный Чаадаев.
Но, утомлённые Москвой,
Купив билет на поезд скорый,
С какой-то странною тоской
Мы приезжаем в этот город.
И там, где скользкие торцы
Одела влажная завеса,
В молчанье смотрим на дворцы,
Как скиф на храмы Херсонеса.
Шумит Москва, Четвёртый Рим,
Грядущей Азии мессия,
А Петербург  неповторим,
Как Европейская Россия.

Предательство, предательство,
Предательство, предательство 
Души незаживающий ожог.
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал над мёртвыми рожок.
Зовёт за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
И лошади несутся по стерне.
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине?

Вина твоя, вина твоя,
Что надвое, что надвое
Судьбу твою сломали, ротозей,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя и лучший из друзей.
А все вокруг  как будто «за»,
И смотрят ласково в глаза,
И громко воздают тебе хвалу,
А ты  добыча для ворон,
И дом твой пуст и разорён,
И гривенник пылится на полу.

Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы друзьям не доверять.
Мучительно?  Мучительно!
Мучительно?  Мучительно. 
Мучительнее после их терять.
И в горло нож вонзает Брут,
А под Тезеем берег крут,
И хочется довериться врагу!
Земля в закате и в дыму 
Я умираю потому,
Что жить без этой веры не могу.